Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

И. Э. Грабарь (1871-1960).

 Человек самых разносторонних интересов и дарований, Игорь Грабарь кажется менее известным как художник в ряду его знаменитых современников. Родился он в Будапеште в русской семье, подвергшейся гонениям за выступления против мадьяризации славян в Австро-Венгрии. Его отец был вынужден эмигрировать в Италию, Францию и наконец поселился в России, в старинном городке Егорьевске, куда приехал с матерью Игорь девяти лет из Карпат, поместья деда, через Львов, Киев, Нежин и Москву, и это путешествие, столь удивительное для впечатлительного мальчика, продлилось целых два года.

В прогимназии он был первым учеником по всем предметам, но особо любил уроки рисования, какие вел художник И. М. Шевченко. У него-то дома Игорь впервые увидел мольберт, холст и палитру с красками. «Я думал, что не выдержу от счастья, наполнявшего грудь, особенно когда почувствовал сладостный, чудесный запах свежей краски», - вспоминал впоследствии художник, выказывая восторженность его натуры в восприятии творчества и красоты.

В Егорьевске с тем же ощущением счастья Игорь впитал в себя тихую, неожиданно лучезарную природу средней полосы России, словно начисто забыв Карпаты.

Отец Игоря преподавал в прогимназии, очевидно, временно. С назначением его по службе, юриста по образованию, в Измаил младшего сына родители определили в московский лицей цесаревича Николая, основателем и директором которого был М.Н. Катков.
В Москве Игорь оказался впервые и всецело в чисто художественной среде, с постоянными посещениями всяких выставок и Третьяковской галереи, в среде, в какой пройдет вся его жизнь, естественно для него - то  и дело вспыхивая от счастья. Казалось, будущность его ясна. Между тем по окончании лицея Игорь по семейной традиции поступает на юридический факультет Петербургского университета, но оканчивает и историко-филологический факультет, чтобы затем поступить в Академию художеств.

Это не поиски призвания, как бывает в юности, а естественная для Грабаря разносторонность интересов, которым он отдается с увлечением и всегда основательно. Художник, поэт в душе, он проявлял тут же навыки пытливого исследователя.

Санкт-Петербург предстал перед ним «сказочно прекрасным», что было новостью, но уже знамением времени, что уловили будущие мирискусники. Дягилев, Бенуа, Философов тоже учились на юридическом факультете, только курсом младше, встречатся они позже.

Необходимость подрабатывать для студента обернулась тоже весьма разносторонней деятельностью. Грабарь начал со сотрудничества в юмористических журналах, затем и в «Ниве», одном из самых популярных журналов того времени, где он выступал и как иллюстратор, и как художественный критик. И где-то в это же время он исполнял обязанности секретаря у сенатора Ф. М. Дмитриева, бывшего профессора Московского университета и попечителя Петербургского округа.

Служба у сенатора, вместо докуки, оказалась для студента чем-то вроде второго университета. Грабарь вспоминал: «Федор Михайлович имел решающее влияние на формирование моих тогдашних литературных симпатий и вкусов. Я впервые понял по-настоящему Пушкина, беззаветно полюбив его, ставшего для меня выше всех мировых поэтов… Только благодаря Дмитриеву я понял гений Толстого и Достоевского… я слушал его бессконечные рассказы из жизни старой Москвы и старого Петербурга… Я впервые от него услыхал имена славных петербургских зодчих, которых до тех пор не знал: Росси, Стасов, Александр Брюллов, Монферран, Воронихин, Старов, Бренна, Кваренги, Ринальди, Растрелли… Интересом к старине я всецело обязан Дмитриеву, он же привил мне вкус к мемуарной литературе и архивным исследованиям, определив в значительной степени мои дальнейшие пути и перепутья».

У Дмитриева Грабарь познакомился с Владимиром Соловьевым, а на одном из музыкальных вечеров – с Чайковским. Оказывается, как и круг Бенуа, Грабарь бывал на премьерах в Мариинском театре «Щелкунчика», «Спящей красавицы», «Пиковой дамы», «Иоланты».

Среди всех этих головокружительных занятий однажды из квартиры его университетских приятелей Игорь Грабарь выглянул в окно и, верно, чуть не задохся от счастья от вида заснеженной крыши с печными трубами, уловив мотив для первого петербургского этюда, который понравился и ученикам Академии художеств.
«Крыша со снегом. 1889» напоминает картины постимпрессионистов, между тем как студент Университета еще ничего не слыхал об импрессионистах.

Закончив в 1893 году  Университет, через год, 23 лет, Грабарь, автор статей об изобразительном искусстве, график и живописец в «Ниве», поступает в Академию художеств, где профессорами в то время были знаменитые художники В.Е. Маковский, И.Е. Репин, И.И. Шишкин, А.И. Куинджи, а среди учащихся Ф.А. Малявин, П.Е. Мясоедов, Н.К. Рерих, А.А. Рылов, К.А. Сомов, А.П. Остроумова (впоследствии Остроумова-Лебедева, с фамилией своего двоюродного брата, гениального химика).

В 1895 году ученик Малявин набрасывает в один сеанс портрет ученика Грабаря, который выглядит как юрист, но с палитрой на столе.

Грабарь продолжал сотрудничество с «Нивой», да на новом уровне, отправившись от журнала в страны Европы для освещения художественных выставок, что дало ему возможность окунуться в изучение в подлинниках шедевров европейского искусства в Берлине, Дрездене, Мюнхене, Венеции, Флоренции, Риме.

Но решающие впечатления Грабарь вынес от картин Гогена, Ван-Гога, Сезанна и особенно Эдуарда Мане, увиденных не в музеях, еще не признанных, а в художественной лавке торговца картинами на улице Лафит в Париже Амбруаза Волара, с предчувствием нового пути, в поисках которого он вскоре окажется в Мюнхене, в частной художественной школе Антона Ашбе.

В Мюнхене Грабарь провел целых пять лет. Поначалу он учился, как все ученики, затем он настолько освоился со системой обучения, что Ашбе предложил ему стать не просто ассистентом, а учителем наравне с ним, и два года просуществовала школа Ашбе-Грабаря. В эти же годы Грабарь заканчивает курс архитектуры в Мюнхенском политехникуме.

Между тем Дягилев привлекает Грабаря к сотрудничеству в журнале «Мир искусства». Это уж совершенно новый уровень, чем «Нива», журнал для семейного чтения.

Заметим, в школе Ашбе учился в те годы и В.В. Кандинский. Грабарь писал об основоположнике абстракционизма: «Видя, что в направлении реалистическом у него ничего не получается, он пустился в стилизацию, бывшую в то время как раз в моде… В 1901 году Кандинский писал уже большие холсты… Были они неприятны и надуманы. Несчастье Кандинского заключалось в том, что все его «выдумки» шли от мозга, а не от чувства, от рассуждения, а не от таланта… Его продукция была типично немецким детищем, немецкой вариацией Парижских «левых» трюков. Он так и вошел в историю немецкого экспрессионизма как мастер, до мозга костей немецкий, национальный».

Обучаясь в школе Ашбе, увлекаясь техникой новой ветви импрессионистов Ж. Сёра и П. Синьяк, Грабарь фактически тоже шел от «мозга», но этюды он время от времени уничтожал. Между тем, с третьим посещением Парижа в 1897 году, в Люксембургском дворце он по-настоящему постигает живопись импрессионистов.

«Всего за два года перед тем и за год я дважды уже видел эту замечательную коллекцию картин величайших французских живописцев XIX века, но тогда они еще не вполне дошли до меня, а в действительности это означало, что я не дошел до них. Многое мне нравилось, кое-что даже производило сильное впечатление, но все это не то: не было впечатления раздавливающего, уничтожающего, безоговорочно покоряющего. Оно явилось только сейчас, в третье посещение Парижа. Только теперь мне стало ясно, что Эдуард Мане, Огюст Ренуар и Клод Моне, хотя и наши современники, могут быть смело поставлены вровень с теми великими мастерами цвета, которыми мы только что восхищались в Венеции. Если кое в чем они им уступают, то кое в чем и превосходят».

Годы учения и странствий завершаются возвращением в Россию в начале нового века. Под Москвой в Наро-Фоминске Грабарь находит уникальное для себя место – старинную усадьбу, которая принадлежала московскому коллекционеру князю С.А. Щербатову, с фабрикой неподалеку и просторами лесов и полей. Здесь не только природа, но и архитектурный облик усадьбы первой половины XIX века очаровывают художника, где – куда ни глянь – всюду вспыхивают мотивы для этюдов и картин.

В один из сентябрьских дней художник останавливается на крыльце павильона с балюстрадой и воспроизводит уголок сада, освещенный желтеющей листвой. Павильон с белыми окнами тоже цвета осенних листьев, на переднем плане белые перила балюстрады. Вот и все. Балюстрада. 1901.

Казалось бы, что? Не заметно никаких изысков новейшей техники наложения краски, как на других картинах, а просто кажется, что краска на балюстраде и на стене павильона слегка облупилась, а желтые листья схвачены ворохом вокруг темнеющих стволов деревьев и кустов. Солнечных бликов, как у импрессионистов, не видать, но ясный свет солнечного дня заливает полотно, и, кажется, это сегодня!

Пейзаж, этюд, целая картина – она передает не настроение осени, а веселый свет дня, делая пейзаж сиюминутным. А это и есть эстетика Ренессанса! Мгновенья жизни, переданные в вечность.

Художник, видимо, вполне сознавал, какого эффекта достиг и он повторил приемы при работе над двумя этюдами Уголок усадьбы (Луч солнца). 1901. и Луч солнца. 1901. На них мы видим с башенкой павильон с желтыми стенами и с белыми колоннами в осенний день, с темными стволами деревьев и с кое-где возникающей листвой, за верхушками деревьев синеет небо в белых облачках. И откуда-то сверху идет сияние солнца, казалось бы, никак не прописанное на холсте.

Грабарь приезжает в Петербург, к очередной выставке «Мира искусства», с тремя этюдами Балюстрада, Луч солнца и Фабрика Якунчиковых (вид в окно с усадьбы через реку под вечер). Первые серьезные опыты тридцатилетнего художника, вопреки его опасениям, понравились Серову, Бенуа и Дягилеву. Он поверил в себя! Еще бы! Выставки «Мира искусства» прошли в Петербурге и в Москве. Луч солнца приобрела Третьяковская галерея. Это был более, чем просто успешный дебют.

В годы, когда Грабарь создает ряд исключительных картин, он задумывает и начинает работать над многотомной «Историей русского искусства», в чем принимают участие и мирискусники. «Здесь затевается грандиозное предприятие, - писал А.Н. Бенуа С.П. Яремичу 24 мая 1902 г. – Колоссальная история русского искусства отдельными очерками-томами. Издатель-заказчик – Маркс. Руководитель – Вы, должно быть, уже догадались – Грабарь… Затея симпатичная, в то же время по серьезности своей несколько ужасающая…»

Исследовательской работой увлекаются и Бенуа, и Дягилев, который вскоре займется устройством грандиозной выставки исторических портретов в Таврическом дворце, но Грабарь и среди них выделяется как настоящий ученый с самыми разносторонними интересами.

Художник-ученый – явление редкое и, безусловно, ренессансное. Посетив усадьбу друзей в селе Турово, Грабарь пишет вид, столь простой, мотив, запавший в душу, Въезд в усадьбу. 1903. Этюд, исполненный без всяких усилий и изысков в приемах, что сам художник счел его за «пустячок». А ведь эта картина обладает всеми свойствами, неприметными, словно бы тайными, когда сразу понимаешь: это шедевр!

Или вот Сентябрьский снег. 1903.
У меня под рукой книга Е.А. Ефремовой «Игорь Грабарь». Автор пишет: «Так одна из лучших картин этого времени «Сентябрьский снег» (1903) как будто одухотворена незримым присутствием человека и проникновенно передает знакомое каждому настроение светлой грусти по уходящему лету».

Ну, так можно сказать о пейзажах вообще, присутствие человека и настроение естественны и необходимы в них. Сам художник почувствовал нечто большее: «Окончив ее, я ясно почувствовал, что сделал какой-то значительный шаг вперед… что работается легче и увереннее».

Для художника прояснилась его поэтика, что дала удивительный эффект ранее в этюде «Луч солнца». Автор книги заговорит о дивизионизме, что изучал Грабарь в годы ученичества, - живописи чистыми цветами. Но это же технические навыки и приемы, доступные многим, как и передача определенного настроения.

На картине «Сентябрьский снег» мы видим террасу в той же усадьбе в Наро-Фоминске с колоннами и балюстрадой, окрашенной в синий цвет. Часть стены дома желтеет, как листва в саду, дальняя часть стены, как и колонны, синеют, кое-где белея, впечатление, словно краска слегка облупилась, и белым с бликами синего снег на полу террасы, и снег на земле в саду вдали, с желтеющей листвой, - вся терраса наполнена солнцем, хотя неба не видно. Нет настроения грусти, а наоборот, ощущение свежести и чистоты жизни, что так радует человека!

Старинная усадьба погружает в воспоминания, между тем там живут новые хозяева, здесь нет запустения, жизнь торжествует вопреки осени и зиме, - там, где естественна ностальгия, художник достигает эффекта настоящего, сиюминутного, словно на наших глазах тает снег, и темный пол блестит.

Это праздничность мироощущения, миросозерцания, что испытывает художник всякий раз при соприкосновении с природой. И самое удивительное, не со всякой природой. Как вспоминал Грабарь: «Баварская природа меня никак не трогала, за все время своего пребывания в Мюнхене я не написал ни одного баварского пейзажа…» Не привлекли его внимания и Кавказ, и Черное море, только в Подмосковье он находил природу, какую принимал как родную.

Из картин художника становится ясно: родная природа не просто леса, проселки, а ухоженная, сельская, со старинными усадьбами, то есть та культурная среда, поэзия которой уже запечатлелась в русской лирике и прозе, классической прозе и музыке.

Не природа вообще, а родная красота, - такой же эстетики придерживались художники Абрамцевского кружка. Сказки, былины, исторические воспоминания, всплывающие в образах поэзии и музыки, погружены в природу России, как в мифы, проступающие как вечно настоящее, как жизнь в вечности.

Так мы воспринимаем пейзажи Шишкина и Левитана, историко-мифологические картины Васнецова и Нестерова, и такой же установкой на живую историю на сцене МХТ совершил революцию в театре.

Зимой 1904 года Грабарь гостил у пейзажиста Н.В. Мещерина в его имении Дугино неподалеку от Москвы, где обоснуется надолго. Там он пишет картину «Белая зима. Грачиные гнезда» (1904), которая понравилась Серову. Он сказал: «Трудная задача, а вышла у Вас. Зима – действительно белая, а белил не чувствуешь».

Серый день, освещенный снизу снегом, с грациозно высящейся березой со свисающими ветвями, с темными кружевами гнезд, низкий сарай со заснеженной крышей… Веет от, казалось бы, самого незатейливого вида некой благодатью. Это шедевр, созданный просто, без особых усилий, как более признанный Февральская лазурь. 1904.

Грабарь вспоминал: «Настали чудесные солнечные февральские дни. Утром, как всегда, я вышел побродить вокруг усадьбы и понаблюдать. В природе творилось нечто необычное, казалось, что она праздновала какой-то небывалый праздник, - праздник лазоревого неба, жемчужных берез, коралловых веток и сапфировых теней на сиреневом снегу… я обомлел от открывшегося передо мною зрелища фантастической красоты: какие-то перезвоны и перекликания всех цветов радуги, объединенных голубой эмалью неба. «Если бы хоть десятую долю этой красоты передать, то и то это будет бесподобно», - подумал я… Февраль стоял изумительный. Ночью подмораживало, и снег не сдавался. Солнце светило ежедневно, и мне посчастливилось писать подряд без перерыва и перемены погоды около двух с лишним недель, пока я не кончил картину целиком на натуре».

Густые переплетенья крон тонких березок, кроме двух крупных, и темно-синее до зеленого небо производят впечатление нарочитости до изыска, как в экспериментах импрессионистов, чем Грабарю увлекаться было ни к чему.
И Мартовский снег. 1904. тоже несет следы технических изысков –  снежное поле с тенью крон берез, треть картины, можно срезать.
Изыски живописного мастерства сказываются и в натюрмортах, за исключением Хризантемы. 1905. и Сирень и незабудки. 1905.

Вдохновенная творческая жизнь художника-ученого, с работой над «Историей русского искусства», нежданно прерывается: 29 августа 1908 года в Адлере на дачу проникли грабители, не ожидавшие, видимо, там кого-либо встретить; застав спящего мужчину, нанесли смертельный удар. Это был Грабарь. Только через сутки вернулось сознание, а здоровье восстановится не скоро. Врачи запрещали ему работать, но уже чувство выздоровленья он переживал, как вдохновение. Он писал в письме А.А. Луговому: «Вы знаете, какой я всегда был жизнерадостный, - так вот теперь Вам покажется, вероятно, странным, что я таким и остался: ни капли не стал мрачнее смотреть на вещи и все так же думаю, что мир божественно хорош, красота разлита вокруг нас чьей-то безумно расточительной рукой, и бесконечно хороша жизнь. Боже мой, когда опять увидел солнце, я думал, что бедная моя голова не выдержит и я захлебнусь от счастья…».

Мироощущение, миросозерцание Грабаря, настоенное на красоте и прежде всего русской природы, вообще характерно для эпохи, казалось бы, трагической.

Рожденные в года глухие,
Пути не помнят своего.
Мы - дети страшных лет России -
Забыть не в силах ничего.
(А. Блок)

Но трагическое мироощущение не исключает радости и света в восприятии жизни и природы, как в античности и в эпоху Возрождения в странах Европы – и в России, как ныне становится все ясней и ясней.
В мажорных тонах пишут Малявин, Рылов, Петров-Водкин, Юон…
Культ красоты, культ искусства, культ природы и жизни впервые в русском искусстве проступает столь отчетливо в начале XX века, вопреки трагическим событиям войн и революций, и это светлое мироощущение становится определяющим лейтмотивом искусства новой эпохи.

Новизна мира проступает уже при одном предчувствии перемен, как бывает по весне еще при первых ее веяниях посреди зимы. И снег преображает землю. Кроме снега, Грабарь открывает нечто еще более чудесное – иней!

Он писал: «Был солнечный морозный день после нескольких дней оттепели. Иней сверкал бриллиантовыми кружевами на бирюзовой эмали неба. Я весь день ходил, как во сне, наслаждаясь, наблюдая и готовясь наутро начать вещь, которая, казалось мне, должна выйти невиданной по теме и живописному напряжению».

«Работа над инеем, - писал Грабарь, - вновь разбудила задремавший было в дни всякой «учености» живописный задор. Немного на свете таких потрясающих по красочной полифоничности моментов, как солнечный день инея, где цветовая гамма, ежеминутно меняясь, окрашивается в самые фантастические оттенки, для которых на палитре не хватает красок».

Заход солнца. 1907.
Зимнее утро. 1907
В пору выздоровления после трагического происшествия Грабарь снова увлекается инеем, а затем и на склоне лет. Между тем он совершает путшествие вместе с Мещериным, с посещением Греции, Египта, Италии и Испании и снова возвращается к работе над «Историей русского искусства, с началом выпуска отдельных томов. И вдруг он женится на одной из дочерей Мещерина, которая успела вырасти на его глазах, в доме, где всюду в вазах цветы, с которых он писал натюрморты.

И все эти деяния художника-ученого приводят Грабаря к новому роду деятельности: в 1913 его избирают попечителем Третьяковской галереи, а после Октябрьской революции он становится первым ее директором – вплоть до 1925 года, когда художника снова всецело потянуло к живописи.

Рябины. 1924.
На озере. 1926.
Подсолнухи. 1937.
В этих картинах природа предстает прекрасной и масштабной…

В 30-е годы Грабарь пишет портреты С.С. Прокофьева, академика С.А. Чаплыгина, К.И. Чуковского, дочери О.И. Грабарь и девушки, названной по имени Светлана. 1933. Казалось бы, ничем не примечательной девушки, как оправдывался Грабарь. Между тем это же портрет юности новой эпохи, тема, сознательно выбранная молодым поколением художников Александром Дейнекой и Юрием Пименовым.

Грабарь создал и портрет Ленина в картине Владимир Ильич Ленин у прямого провода. 1927-1932.

Он создает и ряд автопортретов, преуспевшего художника-ученого, не без иронии в выражении глаз. И натюрморты Розы на рояле. 1939.  Розы на окне. 1939.

И пейзажи из серии «День инея».
Косые лучи. 1941.
Солнце поднимается. 1941.
Роскошный иней. 1941.
Зимний пейзаж. 1954.
Иней при заходе солнца. 1955.
Первые весенние проталины. 1957.

Это все классика русского пейзажа, с преодолением чисто технических изысков живописного мастерства смолоду. Таков был путь советского искусства, с преодолением крайностей авангардизма и модернизма, с новым освоением классической традиции.

©  Петр Киле

 



Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены