Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Любовь в Средние века.

 Обычно утверждается, что христианство устанавливает новые отношения между Богом и человеком и что их связывает любовь. Вообще для христианских мыслителей характерно желаемое выдавать за действительное, поскольку они замыкаются в пределы религии, да одной из религий, и в пределы исключительно морали, в которой сущее и должное не смыкаются, но должное постулируется как сущее: Бог есть любовь.

Заповеди: «Возлюби Бога твоего всем сердцем твоим», «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» - считать ли их важнейшими принципами христианской морали или существенно новым отношением к любви? Прежде всего здесь нет новизны. Любить богов и ближнего умели или желали и язычники, да еще как, вплоть до воссоздания их прекраснейших образов. Но отличие христианства от язычества проявилось именно в отказе от эстетики, от восприятия природы и действительности.

Отсюда упор на моральном аспекте бытия, на моральном принципе, в отличие от язычества, конкретно греческой античности, в которой упор всегда на всеобъемлющем эстетическом аспекте бытия, при этом должно иметь в виду, что у греков эстетическое заключало в себе и законы государства, и мораль во всех ее проявлениях.

Соответственно существенно отличны, контрастно противоположны античная и христианская концепции любви. Только не в пользу последней, как полагают христианские мыслители. Серен Кьеркегор в «Произведении любви» (1847) утверждал (и это после эпохи Возрождения и Просвещения), что только христианская любовь обладает моральной ценностью, мол, лишь с утверждением христианства впервые в европейской истории любовь становится принципом не только поведения, но и морали.

Спрашивается, кто придерживался этого принципа поведения и морали за столетия и тысячелетия европейской цивилизации? Может быть, Августин Блаженный (354-430)? Утверждают даже, что христианская любовь не имеет ничего общего с античным эросом.

«Я прибыл в Карфаген; и стали обуревать меня пагубные страсти преступной любви, - пишет в «Исповеди» Августин, что звучит, как отрывок из новеллы эпохи Возрождения. - Еще не предавался я этой любви, но она уже гнездилась во мне, и я не любил открытых к тому путей. Я искал предметов любви, потому что любил любить; прямой и законный путь любви был мне противен. У меня был внутренний глад пищи духовной - Тебя самого, Боже мой; но я томился не тем гладом, алкал не этой пищи нетленной: не оттого, чтобы не имел в ней нужды, - но по причине своей крайней пагубной суетности.

Больна была душа моя, и, покрытая струпами, она жалким образом устремилась к внешнему миру в надежде утолить жгучую боль при соприкосновении с чувственными предметами. Но если бы эти предметы не имели души, они могли бы быть любимы. Любить и быть любиму - было для меня приятно, особенно если к этому присоединялось чувственное наслаждение.

Животворное чувство любви я осквернял нечистотами похоти, к ясному блеску любви я примешивал адский огонь сладострастия, и, несмотря на такое бесчестие и позор, я гордился и восхищался этим, в ослеплении суетности представляя себя человеком изящным и светским.

Словом, я пустился стремглав в любовные похождения, которых так жаждал, и совершенно был пленен ими. Милосердный Боже мой! Какой горькою и вместе спасительною желчью растворял Ты для меня эти пагубные удовольствия мои.

Чего я не испытал? Я испытал и любовь, и взаимность, и прелесть наслаждения, и радостное скрепление гибельной связи, а вслед за тем и подозрение, и страх, и гнев, и ссору, и жгучие розги ревности...»

Что же это? Значит, античный эрос никуда не делся, сколько бы о христианской любви не толковали мыслители, особенно хорошенько согрешив смолоду. Пишут, что христианская этика создает новое понимание любви как каритас (жалость, сострадание, милосердие), будто древние греки не знали этого чувства, а только предавались эросу. Утверждают, что на сострадании основаны все нормы и правила христианской этики, правила семейной жизни: живите в любви, не прелюбодействуйте, мужья, любите жен, как тела свои, а жена да убоится мужа, - куда лучше сказано у Плутарха.

Античная этика не исключает ни эроса, ни чисто эстетического восприятия действительности, в частности, женщины, жены. Не исключает она каритас, что нельзя противопоставлять эросу, это явления разноплановые. Пишут, мол, каритас не предполагает выбора, это любовь не к конкретному лицу, как эрос. Но и эрос чаще проступает вообще. Словом, определение средневековой любви, которая во взаимности не нуждается, выводит это понятие из сферы любви как таковой. Это всего лишь схоластическое построение, мистическая риторика во имя пресловутого спасения души.

В Средние века, как и во все иные, любовь проявлялась, только всячески утаенная и нередко трагическая. Такова известнейшая история любви Пьера Абеляра (1079-1142), французского философа, богослова, поэта, и Элоизы, его незаурядной ученицы, письма которой, наравне с его воспоминаниями «История моих бедствий», представляют замечательный литературный документ эпохи.

Пьер Абеляр обрел большую известность как поэт и богослов, которого преследовала церковь, он был осужден на двух церковных соборах за философские положения, признанные еретическими; он полюбил девушку, которая горела любовью к нему, как о том она сама напишет позже:

«Как бы шутя, в минуту отдыха от философских занятий, ты сочинил и оставил много прекрасных по форме любовных стихов, и они были так приятны и по словам, и по напеву, что часто повторялись всеми, и имя твое беспрестанно звучало у всех на устах; сладость твоих мелодий не позволяла забыть тебя даже необразованным людям. Этим-то ты больше всего и побуждал женщин вздыхать от любви к тебе. А так как в большинстве этих песен воспевалась наша любовь, то и я в скором времени стала известна во многих областях и возбудила к себе зависть многих женщин. Какие только прекрасные духовные и телесные качества не украшали твою юность!»

«Бог свидетель, что я никогда ничего не искала в тебе, кроме тебя самого; я желала иметь только тебя, а не то, что принадлежит тебе. Я не стремилась ни к брачному союзу, ни к получению подарков и старалась, как ты и сам знаешь, о доставлении наслаждений не себе, а тебе и об исполнении не своих, а твоих желаний. И хотя наименование супруги представляется более священным и прочным, мне всегда было приятнее называться твоей подругой или, если ты не оскорбишься, - твоею сожительницей или любовницей. Я думала, что, чем более я унижусь ради тебя, тем больше будет твоя любовь ко мне и тем меньше я могу повредить твоей выдающейся славе».

Образованная, талантливая девушка ощущала себя свободной, как гетера, как Аспасия, которую она цитирует в письме, но, увы, общество и время были очень далеки и от античности и от эпохи Возрождения, к тому же ни Элоиза, жившая у дяди, ни Абеляр, который подрабатывал обучением девиц, не имели состояния. Философией он мог заниматься всецело, лишь будучи один, что по сути означало жить, как монах, или им быть. Так проживет свою жизнь Петрарка. Но девушка забеременела, дядя взвыл; Пьер отправил Элоизу к своим родным; ее дядя потребовал, чтобы Абеляр женился, согласились на тайном браке, но тот пошел на месть: оскопил мужа племянницы, что предопределило разлуку. Элоиза постриглась в монахини, Пьер тоже  стал монахом. Письма она писала из монастыря.

«Сознаваясь в слабости моего истинно несчастнейшего духа, я не в силах отыскать такое покаяние, которым я могла бы умилостивить Бога, обвиняемого мною все время в величайшей жестокости из-за этой несправедливости; делая этим противное его предначертанию, я более оскорбляю его своим возмущением, чем умилостивляю своим раскаянием.

Разве можно назвать кающимися грешников, как бы они ни умерщвляли свою плоть, если при этом дух их еще сохраняет в себе стремление к греху и пылает прежними желаниями?! Ведь всякому легко признаваться на исповеди в грехах и даже смирять свою плоть внешними истязаниями, но поистине крайне трудно отвратить свою душу от стремления к величайшим наслаждениям...

И в самом деле, любовные наслаждения, которым мы оба одинаково предавались, были тогда для меня настолько приятны, что они не могут ни утратить для меня прелесть, ни хоть сколько-нибудь изгладиться из моей памяти. Куда бы ни обратилась я, они повсюду являются моим очам и возбуждают во мне желания. Даже во сне не щадят меня эти мечтания. Даже во время торжественного богослужения, когда молитва должна быть особенно чистою, грешные видения этих наслаждений до такой степени овладевают моей несчастной душой, что я более предаюсь этим гнусностям, чем молитве.

И вместо того чтобы сокрушаться о содеянном, я чаще вздыхаю о несовершившемся. Не только то, что мы с тобой делали, но даже места и минуты наших деяний наравне с твоим образом так глубоко запечатлелись в моей душе, что я как бы вновь переживаю все это и даже во сне не имею покоя от этих воспоминаний. Нередко мысли мои выражаются в непроизвольных движениях и нечаянно вырывающихся словах...»

Что же остается от «христианской», «средневековой» любви, от любви к Богу, кроме любви Элоизы к Пьеру? Тысячелетия придумывали нечто, угодное Богу, а любовь, какая была и есть, по определению, по природе, не языческая  и какая-то там, а чисто человеческая расцветала вновь и вновь.

Пьер Абеляр и Элоиза жили в XII веке, когда расцветает поэзия трубадуров и менестрелей, с культом куртуазной любви, что отзовется в творчестве Данте и его круга поэтов «сладостного нового стиля», предтечей и провозвестников новой эпохи. А христианские мыслители уже не ограничиваются мистикой и моралью, а вплотную приступают к разработке вопросов эстетики, как Фома Аквинский (ок. 1225-1274). (См. статью «Эстетика Ренессанса»).

Самое существенное в куртуазной любви - это поворот от любви к Богу к женщине, всячески униженной в христианском вероучении, но в жизни, как и в языческие времена, выступавшей воплощением любви и красоты. Это был поворот от культуры, пронизанной религиозными установлениями, к светской культуре и к самой жизни, о чем пишет в «Осени средневековья» Й. Хейзинга:

«Ни в какую иную эпоху идеал светской культуры не был столь тесно сплавлен с идеальной любовью к женщине, как в период с XII по XV в. Системой куртуазных понятий были заключены в строгие рамки верной любви все христианские добродетели, общественная нравственность, все совершенствование форм жизненного уклада. Эротическое жизневосприятие, будь то в традиционной, чисто куртуазной форме, будь то в воплощении «Романа о розе», можно поставить в один рад с современной ему схоластикой. И то и другое выражало величайшую попытку средневекового духа все в жизни охватить под общим углом зрения».

«Одним из важнейших поворотов средневекового духа явилось появление любовного идеала с негативной окраской. Разумеется, античность тоже воспевала томления и страдания из-за любви... Переживание печали связывалось не с эротической неудовлетворенностью, а со злосчастной судьбой. И только в куртуазной любви трубадуров именно неудовлетворенность выдвигается на первое место. Возникает эротическая форма мышления с избыточным этическим содержанием, при том, что связь с естественной любовью к женщине нисколько не нарушается. Именно из чувственной любви проистекало благородное служение даме, не притязающее на осуществление своих желаний. Любовь стала полем, на котором можно было выращивать всевозможные эстетические и нравственные совершенства».

Таким образом, попытка создания новой формы любви, основанной на христианской теологии, с ориентацией на мистический аспект любви, с отказом от античного эроса, с новым пониманием любви как агапе, терпит крах. Иначе и не могло быть. Христианство не могло отменить ни законов природы, ни естественный процесс жизни, ни античного эроса, ни античного искусства, с чем боролось тысячелетия, ни любви, ни поэзии, чем была пронизана жизнь во все века, с явлением феномена куртуазной любви, в которой совершился поворот от культивируемой церковью любви к Богу к женщине.

Правда, представления об идеальной любви вызывали неудовлетворенность в самой жизни, как бывает в юности и у романтиков, что преодолевается эротическим аспектом любви, с возрождением античных представлений о любви и красоте.
©  Петр Киле



Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:

Экскурсии по Москве от лучших гидов tripster.ru


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены