C:\Users\Henry\AppData\Local\Temp\F3TB8F9.tmp\ru_index1.tpl.php Петр Киле. Кабаре "Бродячая собака". Веселая драма. / Эпоха возрождения


Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Кабаре "Бродячая собака". Веселая драма.

                            Действующие лица

ПРОНИН  Б.К., художественный руководитель кабаре.
ПЕТРОВ (Коля Петер), его помощник.
ГЛЕБОВА  О.А., актриса.
СУДЕЙКИН  С.Ю., художник, ее муж.
АХМАТОВА  А.А., поэт.
ГУМИЛЕВ  Н.С., поэт, ее муж.
КУЗМИН  М.А., поэт.
МАНДЕЛЬШТАМ  О.Э., поэт.
КНЯЗЕВ  В.Г., поэт, гусар.
НЕДОБРОВО  Н.В., поэт и критик.
ОЛЬГА Высотская, актриса.
АЛИСА  Творогова, актриса, ее подруга.
ЦЫБУЛЬСКИЙ Н.К., музыкант, композитор.
ПАЛЛАДА  Олимповна Богданова-Бельская, актриса и поэтесса.
СЕРАФИМ, немолодой актер.
ГАВРИЛА, другой немолодой актер.
КОЛОМБИНА,  ПЬЕРО,  АРЛЕКИН.
КАМЕРИСТКА  Коломбины.
ПИГМАЛИОН,  ГАЛАТЕЯ,  САТИРЫ, НИМФЫ.
КАРСАВИНА Т.П., балерина.
НЕИЗВЕСТНЫЙ, одетый под Арлекина (полувоенная форма).
КУЗЬМИЧ, буфетчик.
ПОЭТЫ, АКТЕРЫ, АКТРИСЫ.
ХОР  девушек и юношей  в маскарадных костюмах.
(ЛИКА, ТАТА, ЛАРА, ЕВГЕНИЙ, СЕРГЕЙ  и др.)

             Место действия - Санкт-Петербург 10-х годов XX века.



                              ДЕЙСТВИЕ  ПЕРВОЕ

                                         Сцена  1

Закатное небо над Петербургом 10-х годов XX века с его золотыми вертикалями шпиля колокольни церкви Петропавловской крепости с ангелом, Адмиралтейства - с парусником и купола Исаакиевского собора - с погружением в ночные сумерки улиц...
Из затемнения возникает эмблема кабаре, занимая весь экран: собака неясной породы с головой, повернутой к хвосту, с лапой на театральной маске; ниже надпись:

                                 ПОДВАЛЪ БРОДЯЧЕЙ
                                 С     О     Б     А     К     И
                                Михайловская площадь,5

Эмблема спадает или взмывает вверх, как занавес, и мы оказываемся в полуподвальном помещении с гостиной с камином, с буфетом и уборными, а центральное место занимает небольшой зал со сценой, с которой в исполнении Хора звучит «Собачий гимн». Хор состоит из девушек и юношей с особенной красотой, одетых чисто театрально, иногда в масках, под стать убранству кабаре, простому и вместе с тем изысканному, как диковинные цветы на стенах и потолке, или персонажи из сказок Гоцци, словно проступающих  со стен и из-за угла.
За пианино Цыбульский Николай Карлович, композитор и музыкант, в потертом фраке, слегка выпивший (его постоянно кто-нибудь угощает вином и даже обедом, поскольку гол как сокол), играет безвозмедно вальсы собственного сочинения и временами вдохновенно импровизирует.

                                  ХОР
Во втором дворе подвал,
В нем - приют собачий.
Каждый, кто сюда попал, -
Просто пес бродячий.
Но в том гордость, но в том честь,
Чтобы в тот подвал залезть!
Гав!

В буфете за одним из столиков Борис Пронин, худощавый, очень подвижный, энтузиаст по темпераменту, артист Александринского театра на второстепенных ролях, чуть ли не статист, в большей мере помощник Мейерхольда во всех его начинаниях и неожиданный организатор артистического кабаре "Бродячая собака", его художественный руководитель и директор. К нему подсаживается Николай Петров, по прозванию Коля Петер, его помощник.
ПЕТРОВ (к буфетчику). Кузьмич, какое нынче меню?
КУЗЬМИЧ. Все то же. Выбор невелик.
ПЕТРОВ. Нет, что там написано?
КУЗЬМИЧ. Коля Петер, вы хотите, чтобы я прочел меню вслух? Извольте.
Берет в руки листок с эмблемой «Бродячей собаки» и эпиграфом из Козьмы Пруткова: «Пища столь же необходима для здоровья, сколь необходимо приличное обращение человеку образованному» и читает:

В 6 часов у нас обед
И обед на славу.
Приходите на обед.
Гау! Гау! Гау!

Очень смешно. (Читает.) В «Бродячей собаке» ежедневно интимные обеды (5-9 часов вечера). А вот и меню на субботу 27 октября 1912 года.
ПЕТРОВ. Наконец-то дошли до главного.
КУЗЬМИЧ. Собачьи битки с картофелем - 40 копеек.
ПЕТРОВ. Из настоящей собатчины? Мы не каннибалы!
КУЗЬМИЧ. Из говядины, Коля Петер, из говядины.
ПЕТРОВ. Почему в таком случае собачьи битки?
КУЗЬМИЧ. По применению. Для собак. Для настоящих бродячих собак. А для тех, которые имеют дом и привычны к пище хозяев, холодный поросенок с хреном и сметаной. И то же за 40 копеек. Дешево. Разоримся. Холодная осетрина провансаль. Это 75 копеек. Беффштекс с гарниром - 75 копеек. Вам что подать?
ПЕТРОВ. Вина, братец. Ты так вкусно читаешь меню, что я уже сыт. Мадеры.
ПРОНИН. Что, Коля Петер, в кармане пусто?

             ХОР
Лаем, воем псиный гимн
Нашему подвалу!
Морды кверху, к черту сплин,
Жизни до отвалу!
Лаем, воем псиный гимн,
К черту всякий сплин!
Гав!

Хор сбегает в зал, часть его усаживается здесь за столики, сливаясь с публикой, другая часть, прежде всего юноши, спешит в буфет, кто-то голоден, кому-то надо выпить...
Два немолодых актера.
СЕРАФИМ. Гимн у меня неизменно вызывает столь отчаянные патриотические чувства, что мне хочется тотчас выпить.
ГАВРИЛА. Серафим! В чем проблема, дружище? Идем в буфет. Я охотно составлю тебе компанию.
СЕРАФИМ. Мне не можешь ты, Гаврила, составить компанию.
ГАВРИЛА. Что я не той породы?
СЕРАФИМ. Не в породе суть, а в природе вещей, что отягощает как твой карман, так и мой. И там, и здесь пусто.
ГАВРИЛА. А разве мы не выступали вместе с Хором и не заработали на глоток вина?
СЕРАФИМ. Нет. Ведь мы здесь выступаем ежевечерне и даже еженощно не ради денег, а как черти играют в карты...
ГАВРИЛА. А как черти играют в карты?
СЕРАФИМ. Как сказано у Пушкина, чтоб только вечность проводить.
ГАВРИЛА. Это скучно. Я все-таки пес, а не черт. А бродячий пес всегда найдет себе пропитание и выпивку.
СЕРАФИМ. Хорошо. Я составлю тебе компанию.
Уходят.
Кабинет художественного руководителя и директора кабаре, похожий на мастерскую и артистическую уборную, с зеркалами и афишами.
Ольга Глебова, переодевшись, смотрится в зеркало, Сергей Судейкин расхаживает; входит Пронин.
ПРОНИН. Ах, вы здесь! А я без стука.
ОЛЬГА. Это мы без стука, Борис Константинович. Что это вы прищурились?
СУДЕЙКИН. Жить в мансарде дома (показывает пальцем вверх) и творить миры в подвале...
ПРОНИН. Да, найти этот подвал было для меня счастьем!
ГЛЕБОВА. Да уж.
ПРОНИН. А ведь немало пришлось побегать по городу, Ольга Афанасьевна. Идея была простая - найти приют для бездомных актеров, приезжающих в столицу на гастроли или за фортуной
ГЛЕБОВА.  И фантазия разыгралась - до артистического кабаре! Из ничего - и вдруг!
ПРОНИН. Из винного погреба в считанные дни сотворить артистическое кабаре могли только художники, друзья мои!
СУДЕЙКИН. Да, мы с Сапуновым проявили страшный темперамент, но это ты в нас возбудил, вечно в полете пребывающий...
ПРОНИН. Ольга Афанасьевна, на вас туника.
ГЛЕБОВА (невольно встает и показывается). Да.
ПРОНИН (глядя на нее с восхищением). Не в том чудо. Можно подумать, вы в ней родились.
СУДЕЙКИН. Да, как Афина-Паллада в шлеме, с полным боевым снаряжением, вышла из бедра Зевса.
ПРОНИН ( весь в движении). А вы не родились, а изваяны из мрамора Пигмалионом...
СУДЕЙКИН. Разрази меня гром, да! Сначала возникает рисунок задушевный, затем платье сшить можно, и возникает новый образ... (Показывает руками, колдуя вокруг жены.)
ПРОНИН. Галатея! Она рождается из мрамора с полным боевым снаряжением юной женственности... Это вам надо разыграть...
СУДЕЙКИН. Галатея перед тобой, если тебе угодно. Я художник, не актер.
ПРОНИН. Сережа, ты же будешь играть себя. В конце концов, ты можешь изъясняться лишь знаками. Кто нам интермедию напишет? (Оглядывается и уходит.)
СУДЕЙКИН. Во что это он нас впутывает?
ГЛЕБОВА. Мой Пигмалион, я твоя Галатея. Когда была жизнь, как в сказке или в мифе, отчего же ее не разыграть?
СУДЕЙКИН. Была жизнь. Что она стала для нас воспоминанием?
ГЛЕБОВА. Прекрасным сном, который нам снится. Я буду рада погрузиться в миф.
СУДЕЙКИН. А Сапунов взял и утонул. И меня точно коснулась смерть.
ГЛЕБОВА. Нас всех коснулась его смерть. Из нашего круга молодых и веселых первая смерть.
СУДЕЙКИН. Вина хочешь? Идем. Я выпью.
Два молодых человека из Хора в полупрозрачных блузах, вошедших в моду, может быть, благодаря Андрею Белому.
СЕРГЕЙ. Мы разыгрываем то, что с нами происходит. Наша жизнь - театр вседневный и всенощный!
ЕВГЕНИЙ. А что с нами происходит?
СЕРГЕЙ. Всякие чудеса. Я, к примеру, влюблен.
ЕВГЕНИЙ. Эка новость! Ты влюбился, я думаю, еще до того, как родился.
СЕРГЕЙ. Еще бы! Любовь взлелеяла мою жизнь. Я и появился на свет влюбленный по уши.
Показываются девушки в легких летних современных платьях.
ЕВГЕНИЙ. А в кого ты влюблен? В Лику? В Тату? Неужели в Лару?
СЕРГЕЙ. Это секрет.
ЕВГЕНИЙ. Для друзей секретов нет.
СЕРГЕЙ. Это секрет для меня самого.
ЕВГЕНИЙ. Значит, ты сам себе не друг.
СЕРГЕЙ.  А если ты мне друг, помог бы мне разгадать тайну моей любви.
ЕВГЕНИЙ. Легко.
СЕРГЕЙ (пугается). Неужели?!
ЕВГЕНИЙ. Пари?
Девушки подходят к ним.
ЛАРА. Пари?
В гостиную входит высокого роста гусар с юным лицом. Это Всеволод Гаврилович Князев, поэт, автор гимна "Бродячей собаки"... К гусару подходит мужчина, хромой и учтивый, с подведенными глазами в ореоле длинных ресниц, он не Пьеро и не Арлекин, а скорее сатир или фавн, прикинувшийся поэтом. Это Михаил Алексеевич Кузмин. Ему под сорок, но выглядит моложе своих лет.
КУЗМИН. Милый друг, рад тебя видеть. Ты меня спас от смертной скуки. Не терплю я женщин, ты знаешь, в особенности, красивых и развратных... А здесь-то иных и нет. Я понимаю древних греков. Не знаю, как с мальчиками, но красота юности - сама любовь и идеал ее.
КНЯЗЕВ. Это как любовь отца к сыну, в котором он видит свое рождение в красоте? Это я понимаю, Михаил Алексеевич, и меня трогает ваше отношение ко мне. Но, кажется, вокруг во всем этом видят что-то темное.
КУЗМИН. Эрос - это отнюдь не радость, это темное, откуда рождается свет и все живое. Тебя спрашивал хунд-рук. Не сказал зачем, но что-то затевает уж точно.

Хор носится по залам, не без споров и шуток, девушки обращают внимание на молодых поэтов, которые называют себя гиперборейцами...
ЛИКА. Кто такие?
СЕРГЕЙ. Слыхал, они называют себя гипербореями.
ТАТА. Это что за народ?
ЛАРА. О, это вечно юный народ! Живет далеко на севере. Ну, это для греков - далеко на севере. А для нас - где-то здесь поблизости, в пределах Северной Пальмиры. Вот этот народ объявился в «Бродячей собаке»...
ЕВГЕНИЙ. Ну, конечно, на собачьих упряжках примчались! Идем к ним.

                                        Сцена  2

Большая комната с камином и с круглым столом, над которым люстра с деревянным обручем; с них свисают белая женская перчатка и черная бархатная полумаска. Вдоль стен сплошные диваны. За столом тринадцать стульев. Молодые люди, в некоторых из них, кроме Гумилева, Мандельштама, Князева, мы узнаем Сергея Городецкого, Владимира Пяста, Михаила Лозинского, Алексея Толстого и др., и две дамы - Анна Ахматова и Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева.
ЕВГЕНИЙ. Ба! Знакомые мордашки!
ЛАРА. Тсс! Если мы бродячие псы и псиши,  это поэты, народ гордый и вспыльчивый. Чуть что - бросают перчатку, дают пощечину, да столь звонкую, что даже голос Шаляпина пропал было под сводами театра...
СЕРГЕЙ.  Это же Гумилев, конквистадор и путешественник.
ЛАРА. Он самый. Ему-то влепил пощечину Максимилиан Волошин, силач, счастливый его соперник...
ЕВГЕНИЙ. Старая история. На дуэли кто-то из них потерял калошу...
ЛАРА. Зато никто ни жизни, ни чести. Оба поэта проявили львиное бесстрашие.
ЕВГЕНИЙ. Гумилев теперь синдик Цеха поэтов. Они-то создали издательство «Гиперборей».
СЕРГЕЙ. Ах, вот откуда эти гипербореи! Надо свести с ними знакомство, тем более что среди них есть хорошенькие женщины.
ЕВГЕНИЙ. Хорошенькие женщины. Красавицы, каких свет не видывал. А смуглая - настоящая гречанка.
ЛАРА  Анна Ахматова.
СЕРГЕЙ. Это она? О, боги!
ЕВГЕНИЙ. Ну, она совсем молода.
СЕРГЕЙ. Однако грустна и серьезна среди всеобщего веселья.
ЛАРА.  Любовь у нее смешана с мыслью о смерти.
ЕВГЕНИЙ. Тсс!
Гумилев за круглым столом ведет себя, как на заседании Цеха поэтов, важно и чинно, что вызывает смех и шутки его товарищей, но он невозмутим, также невозмутимо шепелявит и картавит, с крупным мясистым носом, с косым взглядом становясь иногда положительно уродлив...
ЛИКА. Крошка Цахес. Только фея вытянула его в росте и одарила, вместо чудесных волос, прекрасными руками...
ТАТА. И очаровательной улыбкой!
ЛАРА. В самом деле, стоит ему улыбнуться, он становится положительно хорош.
ЕВГЕНИЙ. И все же в нем есть что-то деланное. Автомат.
СЕРГЕЙ. Гумилев столь тонок и высок, что приходится ему держаться прямо, чтобы не сложиться попалам или колесом, поскольку он необыкновенно гибок, как лоза, как бамбук.


Гумилев так себя и ведет: взрослый человек с тайной детства.
ГУМИЛЕВ. «Для внимательного читателя ясно, что символизм закончил свой круг развития и теперь падает... На смену символизма идет новое направление, как бы оно ни называлось, акмеизм ли... или адамизм...»
МАНДЕЛЬШТАМ. Конечно, акмеизм. Нельзя предлагать два названия, если мы единомышленники. Что такое адамизм?
ОДИН  из поэтов. От Адама!
МАНДЕЛЬШТАМ. Обладать твердым, мужественным взглядом, быть ближе к природе - при чем тут Адам? Это от греков, как и понятие «акме» - цветенье, высший миг.
АХМАТОВА. Он прав.
ГУМИЛЕВ. «Мы не решились бы заставить атом поклоняться Богу, если бы это не было в его природе. Но, ощущая себя явлениями среди явлений, мы становимся причастны к мировому ритму...»
ДРУГОЙ  из поэтов. К мировому разуму?
ГУМИЛЕВ. «Наш долг, наша воля, наше счастье и наша трагедия - ежечасно угадывать то, чем будет следующий час для нас, для нашего дела, для всего мира и торопить его приближение...»
ТРЕТИЙ из поэтов. Да, будем, как Лермонтов, как говорит Мережковский, поэтами сверхчеловечества.
ГУМИЛЕВ. «Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками - вот принцип акмеизма... Разумеется, познание Бога, прекрасная дама Теология остается на своем престоле, но ни низводить ее до степени литературы, ни литературу поднимать в ее алмазный холод акмеисты не хотят...»
МАНДЕЛЬШТАМ. Мы не последуем за Данте.
ГУМИЛЕВ. Мы последуем за Шекспиром.
В руках гиперборейцев тоненькая книжечка в коричневато-желтой обложке с черными буквами «Гиперборей».
                                   ХОР
Мы длинной вереницей
Пойдем за синей птицей...
ЕВГЕНИЙ. Нет, это из другой пьесы...
                                    ХОР
                            (поет с представлнием)
А мы порою росной
За голубою розой
В беспечных грезах сна
Взовьемся, как весна.
Нет, лучше мы проснемся
И в яви унесемся
Безустали лететь
И петь, и петь, и петь!
А будет вот как проще -
Мы приземлимся в роще.
Иль на зеленый луг
И встанем тотчас в круг,
И в легком, нежном трансе
Закружимся мы в танце.

                                Сцена  3

Эмблема кабаре свивается, как занавес.
В гостиной собираются гости, Ольга Высотская и Алиса Творогова, актрисы Старинного театра, замечают появление Гумилева, который поднимает лицо на деревянный обод люстры, с которого свисают бархатная черная полумаска и длинная женская перчатка; они усаживаются за отдельный столик в зале с затемненной сценой...
АЛИСА. Гумилев. Он не заметил тебя.
ОЛЬГА. Заметил, поэтому и взглянул на мою перчатку, которую меня угораздило забросить на люстру в день, точнее в ночь открытия кабаре в прошлом году, а Евреинов - полумаску... Сапунов одобрил нашу шалость... Боже! Как можно утонуть в Финском заливе, даже если лодка перевернулась? С тех пор я всего боюсь.
АЛИСА. Я-то думаю, не смерть Сапунова, а новая встреча с Гумилевым в Териоках подействовала на тебя так.
ОЛЬГА. Как?
АЛИСА. Сама знаешь.
ОЛЬГА. Я знаю, он влюблен в меня и любит.
АЛИСА. Невероятно. Это скорее, как Дон Жуан в донну Анну, чтобы похвастать своей очередной победой.
ОЛЬГА. Поэт всегда Дон Жуан... В этом его прелесть и соблазн.
АЛИСА. Ты потеряла голову.
ОЛЬГА. Я давно ее потеряла.
АЛИСА. Что ты говоришь?
ОЛЬГА. Ах, что я сказала?
АЛИСА. Ну, на что ты можешь рассчитывать? Он женат. И на ком?
ОЛЬГА. Знаю, на ком. Я их чуть не разлучила.
АЛИСА. Чуть - не считается.
ОЛЬГА. В знак примирения они совершили поездку в Италию.
АЛИСА. Нет, скорее в ожидании рождения сына, что их сблизило, как бывает.
ОЛЬГА. Я знаю лучше, как бывает.
АЛИСА. Что ты хочешь сказать? Он бегал за тобой, пока жена собиралась рожать? Если так, у него нет сердца. Забудь. Он погубит тебя.
ОЛЬГА. Лучше погибнуть от любви, чем из-за ее отсутствия или утраты.
Подходит Гумилев, и Алиса со всевозможными телодвижениями уступает ему свое место.
ГУМИЛЕВ. Как поживает ваша мама?
ОЛЬГА. Вы нарочно спрашиваете о моей маме, чтобы напомнить мне, что вы ей не понравились? То есть не захотели понравиться.
ГУМИЛЕВ. Как же я мог понравиться вашей маме, Ольга Николаевна? Женатых мужчин мамы не жалуют. И это правильно.
ОЛЬГА. О том ли речь, Николай Степанович?
ГУМИЛЕВ. О чем?
ОЛЬГА. Я давно вас не видела. Соскучилась. А вы?
ГУМИЛЕВ. Как же! Как же! Вы и в стихах моих являетесь, и во сне, и в объятиях другой...
ОЛЬГА. Другой? Я вижу, вы-то не скучаете.
ГУМИЛЕВ. Не скучаю, некогда. В журнале «Аполлон» я первая скрипка, и поэт, и критик.
ОЛЬГА. А еще, говорят, вы там принимаете молодых поэтесс...
ГУМИЛЕВ. Да. И даже запираюсь, чтобы дать уроки стихосложения. Это мое любимое занятие. Мне бы читать лекции в университете, да недоучусь никак.
ОЛЬГА. Вы еще и учитесь?
ГУМИЛЕВ. Чему вы удивляетесь? Есть мужчины, которые поздно взрослеют.
ОЛЬГА. Быть взрослее, чем сегодня, вам нельзя.
ГУМИЛЕВ. В самом соку? И вы такая. По этому случаю надо выпить вина.
Уходят в буфет.
Входит тонкая, стройная и очень гибкая в движениях молодая женщина в узкой юбке (шик парижской моды) в сопровождении элегантно одетого господина (Николай Владимирович Недоброво, поэт и критик)..
Два молодых поэта.
ПЕРВЫЙ. Боже! Ахматова красавица, античная гречанка. И при этом очень неглупа, как я слышал, хорошо воспитана и приветлива.
ВТОРОЙ. И поет любовь, как Сафо.
На затемненной сцене идут таинственные приготовления к интермедии... Мелькают силуэты сатиров и нимф... Пронин проносится туда и сюда, отдавая последние указания телодвижениями и жестами и даже клавишами пианино...
Затемнение.

                                    Сцена  4

На сцене вспыхивает свет с видом моря и неба...На площадь над морем выходит Хор сатиров и нимф...
Рукоплескания и голоса.
ДАМА. Ах, что ж это будет?
ДРУГАЯ. А  фавн похож на неутомимого художественного руководителя кабаре Бориса Пронина.
ПАЛЛАДА. Это же Хор, а он корифей.

                                   КОРИФЕЙ
Царь Кипра на заре, купаясь в море,
Увидел женщину себе на горе...
   (Нимфы подают голос, при этом пляшут.)
- Ах, что за диво - женщина?  - Она
Из моря выходила и одна,
Нагая, красотой своей блистая,
Как лебедей летящих в небе стая...
И также вдруг исчезла в синеве,
Прелестна и нежна, как вешний свет.

Выходит царь Пигмалион (Судейкин) в сопровождении раба (Коля Петер). Перед ними статуя, укрытая покрывалом.

- Царю явилась женщина для вида?
- Иль то была ужель сама Киприда?!
- Царь снова в руки молот и резец
Схватить во мраморе сей образец.
Лишился сна, он весь в трудах могучих,
Как Зевс разит бесформенные тучи,
И вот чиста, прозрачна, как мечта,
Явилась перед нами красота!

 В глубине сцены изваяние, столь прекрасное и пленительное, под легким покровом туники...
ПИГМАЛИОН (не верит своим глазам). Сияет свет теплом весны и жизни... Ужели это мое творение?  Или явилась сама богиня? Прекрасней и прелестней, чем мне привиделась на заре... Увы! Увы! В ней красота сияет без неги и дыхания, как смерть светла на грани мук и небытия, когда душа возносится, свободой упоена... Нет, красота не форма, а сиянье жизни, она жива! (Протягивает к статуе руки.)
РАБ. Это камень, царь. В камнях тоже есть душа, но не такая, как у человека. Поэтому она мертва, как камень, и жива, как изваяние . Не более того.
ПИГМАЛИОН. Поди прочь! Она затаила дыхание, как только ты вошел. Прочь! И пусть никто сюда не входит.
РАБ. И царицу не пускать? Весть о прекрасной статуе обнаженной женщины дошла и до ее ушей. До сих пор лишь мужчин изображали нагими, как они состязались на поле. Или мальчиков...
ПИГМАЛИОН. И впрямь! Я не знал, что женское тело, сотворенное для вынашивания дитя, может быть прекрасно без изъяна, нежна без похоти и лучезарна, как сама Киприда, если верить Гомеру. Мне кажется, я сплю. Мне кажется, я снова юн и влюблен, еще не ведая в кого, просто в девушек, смеющихся, глядя мне вслед, сына каменотеса. Одну из них звали Галатея. Ты будешь моей Галатеей, или я умру. О, боги! Афродита, богиня любви и красоты! Я, царь Кипра и ваятель, к тебе взываю... Вот красота в облике женском, а здесь любовь. Соедини нас по своей природе и сущности.
Паллада Олимповна Богданова-Бельская, одетая  в пеплос белоснежного цвета с пурпурными линиями и орнаментом, на что не обратили внимания, да, казалось, и не готовилась к тому, что ее призовут как Афродиту выйти на сцену, поднимается со словами: "Деваться некуда".
АФРОДИТА. Почему мне не сказали заранее, что мне надо держать речь, не знаю о чем? Где бумажка с текстом? На худой конец, где суфлер?
ПИГМАЛИОН. Богиня! Любовь и красота - две твои ипостаси, нераздельные в твоем облике и сиянии. Но у смертных и красота несовершенна и недолговечна, и любовь обманна и скоротечна, как юность и весна. И эта участь смертных ввергает меня в скорбь с детских лет, как я помню себя, и влечет меня красота, как залог бессмертия... Я уловил ее сияние и высек из мрамора... Она явлена! Но восторг перед созданием померк, как свет дня. Она безмолвно внемлет ночи и Космосу, не мне. Любовь моя безмерна. Впервые женская красота мне кажется высшим благом.
АФРОДИТА. Всякое восхищение красотой, в особенности женской, рождает во мне любовь, ведь я женщина, хотя и богиня.
ПИГМАЛИОН. Богиня! В этой статуе воплощение твоей красоты, заронившей в мою душу любовь; в ней твоя вечная сущность, проступающая, увы, всего на краткий миг в смертной женщине. Пробуди ее, чтобы любовь к женщине восторжествовала, во славу Афродиты.
АФРОДИТА. В самом деле! Любовь к мальчикам меня всегда возмущала, будто женщины не достойны любви и восхищения, кроме как рожать детей. Ты прав, Пигмалион! Обычно боги глухи к просьбам и мольбам смертных, поскольку и над нами довлеет Судьба. Твоя просьба не только не нарушает установившийся миропорядок, а устраняет нарушения. Столь совершенная в своей красоте, Галатея, пробудись к жизни!

Галатея  оживает, с признаками жизни, проступающими постепенно: в глазах, в бюсте с первыми вздохами, в движениях рук и ног.
Пигмалион замирает от восхищения и счастья.
КНЯЗЕВ (не помня себя). Что это? Девичья грация и нега любви. Ничего прекраснее нет на свете!
Вокруг смех.
КУЗМИН. Всеволод, это представление. Как наша Паллада не Афродита...
КНЯЗЕВ. Что такое? Вы разве не один из козлоногих? Сейчас будет празднество, с плясом козлоногих...
Разносятся звуки флейты и рожков...

                                       Сцена  5

«Пляс козлоногих» Ильи Саца, то есть пляска Ольги Глебовой в сопровождении сатиров и нимф...Всем смешно и весело...



                              ДЕЙСТВИЕ  ВТОРОЕ

                                        Сцена  1

Крупным планом плакат с изображением таинственного лица в плаще и полумаске, афиша синема, - она спадает, открывая ночное небо над Петербургом. По набережной Фонтанки несется на извозчике высокая фигура в плаще и в черной полумаске, словно с афиши сошедшая, она высится над редкими прохожими, пугая их, а далеко впереди проносится автомобиль: за рулем Неизвестный, рядом с ним Ольга Глебова-Судейкина.
НЕИЗВЕСТНЫЙ. Если не домой, куда же вы, сударыня? Или это тайна? Я умею хранить тайны хорошеньких женщин.
ГЛЕБОВА. Верю, ваше инкогнито. Но тайны в том нет, куда я еду. В «Бродячую собаку».
НЕИЗВЕСТНЫЙ. А! Читал в газетах. Артистическое кабаре в России!
ГЛЕБОВА. Богема, ваше высочество.
НЕИЗВЕСТНЫЙ. Кто-то за нами гонится.
ГЛЕБОВА. Уж не дьявол ли сам?
НЕИЗВЕСТНЫЙ. Может статься, сударыня, вы и с ним водитесь?
ГЛЕБОВА. Как и с вами?
НЕИЗВЕСТНЫЙ. В вашей красоте есть что-то потустороннее, что привлекает до озноба.
Автомобиль сворачивает на Итальянскую улицу и останавливается на Михайловской площади. Фигура в плаще на извозчике показывается вдали. Автомобиль поспешно отъезжает, дама уходит во двор дома.

                                     Сцена  2

Крупным планом эмблема кабаре, которая сворачивается, как занавес, и мы в передней, куда входит фигура в плаще и маске на голову выше других, снимает маску и плащ, это, оказывается, гусар с юным лицом, и это превращение вызывает улыбки у дам.
Хор девушек и юношей нечто затевает.
                                       ХОР
      Театр новейший - это мы!
Из жизни, как на волю из тюрьмы,
         Выходим мы на сцену,
      Со злобы дня сдувая пену.
      На миг бессмертны, как Кощей,
      Мы ценим не уют вещей,
         А лишь уют свободы,
         Бессмертие природы!
      Отраду легких вдохновений
      И милых сердцу сновидений.
Театр - игра? Нет, жизнь для нас, друзья!
      И Елисейские поля.
      Элизиум теней и вечность,
      Всей жизни этой бесконечность.
Тем временем в зале со сценой появление Ольги Глебовой-Судейкиной с ее искрящимися пепельными волосами, цвета шампанского, и красотой неземной, в необыкновенном платье по рисункам ее мужа Сергея Судейкина, производит, как всегда, фурор... В платье сугубо театральном или маскарадном она выглядит как Коломбина, то есть как вполне современная особа по сравнению с Галатеей в прозрачной тунике из глубин тысячелетий.
Два молодых поэта.
ПЕРВЫЙ. Ольга Афанасьевна! Наряд ее, как всегда, чудесный.
ВТОРОЙ. А нынче кто она?
ПЕРВЫЙ. Да Коломбина!
Входит Всеволод Князев в мундире гусара унтер-офицера, что вполне сходит за костюм Пьеро, поскольку все замечают, что он влюблен ослепительно, и Коломбина поглядывает на него не без восхищения и смеха.
Два немолодых актера, как две дворняги.
СЕРАФИМ. А кто Пьеро?
ГАВРИЛА. Кто Арлекин?
Глядят друг на друга, будто пришло им на ум выступить как Пьеро и Арлекин.
СЕРАФИМ. Поскольку наша Коломбина успела выйти замуж, то Арлекин - художник Сергей Судейкин, разрисовавший эти стены и своды...
ГАВРИЛА. О чем ты? Коли судить по пьесе Шницлера в постановке Мейерхольда, Коломбина только собралась выйти замуж за Арлекина, а бедный Пьеро, несчастный поэт, решил уйти из жизни...
СЕРАФИМ. Ничего подобного! Вероятно, тебя не было в «Доме интермедий», когда ставили пьесу... Коломбина в подвенечном платье прямо со свадьбы приехала к Пьеро и предложила ему вместе выпить вина с ядом... Пьеро выпил, а Коломбина не решилась и убежала на свадьбу...
ГАВРИЛА. Милый чудак, или совершенный дурак!
ПАЛЛАДА (ныне вся в кружевах, энергично качает головой). Это же по пьесе и пантомима... Нет, нет, Ольга Афанасьевна в жизни не станет разыгрывать столь мрачную пантомиму, щедро одаренная красотой и талантами. Она умеет весело посмеяться над влюбленными в нее мужчинами, словно и сама влюблена, и эта игра делает их ее друзьями, но не более. Она умна, муж ее обожает и сам хоть куда, чего же ей нужно, кроме игры?
Два молодых поэта.
ПЕРВЫЙ. А говорят, она глупа.
ВТОРОЙ. Она глупа там, где ей хочется, чтоб ее достали без труда.
КУЗМИН (проходя мимо). При ее красоте, а у нее есть шарм, как говорят французы, ей приходится попадаться часто. Она не знает слова «нет».
ВТОРОЙ. Паллада, сойдя с Олимпа, на нашей грешной земле сделалась Афродитой Пандемос.
Два немолодых актера.
СЕРАФИМ. Там, где собираются бродячие псы, как же обойтись без сучки.
ГАВРИЛА. Не одна здесь она такая. Вертеп, где нам и без светских дам и шлюх весело.
За столиком Ольга Глебова и Анна Ахматова. Обе смотрят на Всеволода Князева, только что вошедшего...
ГЛЕБОВА. Он влюбился в меня или в Галатею, все равно я могу сыграть с ним любую роль, какую мне заблагорассудится, не правда ли?
АХМАТОВА. Или какую он предложит?
ГЛЕБОВА. Какую он предложит? Он молод и поэт, и друг он Кузмина, что означает это мне тоже хочется понять.
АХМАТОВА. О Психея! Твое любопытство погубит тебя.
ГЛЕБОВА. Нет, все это лишь игра, я Коломбина, он Пьеро, поэт влюбленный и гусар.
АХМАТОВА. Когда он Пьеро, он не гусар. Иначе все-таки это не совсем игра, а жизнь...
ГЛЕБОВА. Да, жизнь, какую мы ведем здесь в подвале Бродячей собаки...
АХМАТОВА (поднимаясь). Я не прощаюсь.
Глебова взглядывает на Князева, и тот подходит к ней. Крупным планом их лица, будто они одни.
КНЯЗЕВ. Вы что-то хотели мне сказать, сударыня?
ГЛЕБОВА. Я просто взглянула...
КНЯЗЕВ. Но в ваших глазах мелькнула... нежность.
ГЛЕБОВА. Нежность? И вы решили: это к вам?
КНЯЗЕВ. Это была вопросительная нежность.
ГЛЕБОВА. Ну, садитесь, чтобы мне не задирать голову, боюсь,  опрокинуться.
КНЯЗЕВ (делает движение подхватить ее). О, благодарю вас!
ГЛЕБОВА. Садитесь. За что вы меня благодарите?
КНЯЗЕВ. Усадили меня рядом с собою.
ГЛЕБОВА. И в чем тут радость?
КНЯЗЕВ. Я вижу вас одну, как будто мы здесь с вами совсем одни.
ГЛЕБОВА (оглянувшись). А Михаил Алексеевич? Он следит за вами, Всеволод. Он ревнует.
КНЯЗЕВ. Ах, вот вы о чем! Хотите посмеяться надо мной? Извольте.
ГЛЕБОВА. Посмеяться? Нет. Только надо условиться, чтобы потом не было недоразумений.
КНЯЗЕВ. Условиться? Хорошо. Я на все готов.
ГЛЕБОВА. Мне это не нравится. Не надо так серьезно.
КНЯЗЕВ. Игра - ваша стихия, не моя.
ГЛЕБОВА. А ваша стихия?
КНЯЗЕВ. Сказать: стихи - банально, а иначе как? Любовь.
ГЛЕБОВА (качает головой). Не надо так серьезно. Видите ли, я не стану вас слушать как Глебова-Судейкина, она дома осталась. Я здесь и сейчас Коломбина. Вы готовы сыграть роль Пьеро?
КНЯЗЕВ (страшно обрадовавшись). Худо-бедно готов.
ГЛЕБОВА. Отчего же «худо-бедно»?
КНЯЗЕВ. Увы! У Пьеро такая роль. Разве нет?
ГЛЕБОВА. Правда. Выходим на сцену.
КНЯЗЕВ. Нет, прошу вас, останемся здесь. А еще лучше: могу ли пригласить вас на интимный ужин?
ГЛЕБОВА. Но на ужин мне придется позвать мужа.
КНЯЗЕВ. К черту Арлекина! Я приглашаю вас на интимный ужин.
ГЛЕБОВА. И вы полагаете, я должна покориться?
КНЯЗЕВ. Вы сами настаивали на игре. Коломбина, будь она трижды замужем, имеет явную склонность к Пьеро. Поэтому на интимный ужин она просто не может не явиться.
ГЛЕБОВА. Это свидание?
КНЯЗЕВ. Всенепременно.
ГЛЕБОВА. Здесь это невозможно. Хорошо. Я подумаю, не пригласить ли мне вас на интимный завтрак. Но это надо заслужить.
КНЯЗЕВ. Я жизнь отдам.
ГЛЕБОВА. Отдать жизнь - значит умереть. Нет, на таких условиях я не согласна даже на игру.
КНЯЗЕВ. Это уже лучше.
ГЛЕБОВА. А по-моему, хуже.
Заспорив, они поднимаются; Хор вокруг Коломбины и Пьеро...
 
            Х ОР
О, Коломбина! Коломбина!
Таинственна, как пантомима,
Очей веселых немота,
Телодвижений красота.

АХМАТОВА. Сергей Юрьевич, кажется, вам уготована роль Арлекина?
СУДЕЙКИН. Нет, Анна Андреевна, у Арлекина рожок.
АХМАТОВА. Рожок?
СУДЕЙКИН. Он разъезжает на автомобиле.
АХМАТОВА. Что вы хотите сказать?

Цыбульский импровизирует... Выходит, полька?

           ХОР
О, нет ее прелестней!
А наш гусар - Пьеро,
Он, как гусиное перо,
Исходит старой песней.
Любовь, отвага, честь -
Как смерти славной весть.
Всего одно свиданье -
Как сладкое признанье.
В любви успех не грех,
Но как любить ей всех?

                                  Сцена  3

Меблированные комнаты. Николай Гумилев и Ольга Высотская медленно одеваются, то и дело оказываясь в объятиях друг друга.
ГУМИЛЕВ. Останемся до утра?
ОЛЬГА. Нет. Отоспаться мы можем и врозь. И не надо тебе лгать будет, где ты провел ночь.
ГУМИЛЕВ. Опоздав на последний поезд в Царское Село, я ночую, где придется, и оправдываться не нужно. Теперь мы снимаем небольшую квартиру недалеко от Университета. Но нынче я точно знаю, что Аня уехала к сыну в Царское Село.
ОЛЬГА (приласкавшись к нему). И вы полагаете, все хорошо?
ГУМИЛЕВ. Лучше не бывает. Я все больше привязываюсь к тебе. Давай поженимся?
ОЛЬГА. Испытываешь меня? Разве мы не условились безмолвно, что отдаться влюбленности вовсе не грех?
ГУМИЛЕВ. Да, конечно!
ОЛЬГА. Не означает ли это, что вы - ни ты, ни она - не держитесь за ваш брак?
ГУМИЛЕВ. Семья есть семья. Но мне нравится быть свободным. Мне необходимо быть свободным, я поэт.
ОЛЬГА. А она?
ГУМИЛЕВ. Она тоже очень независима по духу, по характеру. Поэтому нам нравится наша свобода.
ОЛЬГА. Она знает о нас?
ГУМИЛЕВ. От нее ничего нельзя скрыть. Она все угадывает, угадывает даже мысли. Она ясновидящая, она из жриц Аполлона.
ОЛЬГА. Не страшно?
ГУМИЛЕВ. Мне не бывает страшно. Точнее, когда мне страшно, тогда мне и хорошо. Опасность подстегивает меня, как льва. А ведом ли страх льву?
Ольга Николаевна снова на ногах.
ОЛЬГА. Если мы сейчас не выйдем отсюда, не выберемся до утра.
ГУМИЛЕВ. Хорошо, хорошо. Только давай еще раз.
ОЛЬГА. Но это же уже до утра.
ГУМИЛЕВ. Какое счастье!
ОЛЬГА. Это уже опасно. А вдруг я забеременею?
ГУМИЛЕВ. Вот я и боюсь.
ОЛЬГА. А зачем же ты заговорил о женитьбе?
ГУМИЛЕВ. Когда возникает привязанность, вместо скоротечной связи, хочется узаконить отношения.
ОЛЬГА. И ты готов развестись с Анной Андреевной ради меня?
ГУМИЛЕВ. Да, конечно.
ОЛЬГА. Она даст развод?
ГУМИЛЕВ. Конечно. И сама может выйти замуж. В том и ценность свободы.
ОЛЬГА. Но, женившись на мне, ты ведь заведешь новую любовницу?
ГУМИЛЕВ. Вполне возможно.
ОЛЬГА. И брак наш не будет долговечным?
ГУМИЛЕВ. Увы! Ничто не вечно под луной.
ОЛЬГА. Нет, лучше насладимся свободой и любовью, не думая о браке.
ГУМИЛЕВ. Хорошо.
Снова припадают друг к другу.
Затемнение. И возникает видение: песчаный берег моря, Гумилев и Ольга, одетые легко, по-летнему, босиком прогуливаются у воды.
ГУМИЛЕВ. Я рос гадким утенком, но всегда знал про себя, что однажды обернусь лебедем. Меня и тянуло куда-то вдаль. Меня притягивало недоступное, как тайна любви и счастья.
ОЛЬГА. Как Африка.
ГУМИЛЕВ. Да. Так в моей жизни появилась Аня Горенко. Мы росли в Царском Селе. Конечно, я видел ее и раньше.
ОЛЬГА. Чем же она была примечательна?
ГУМИЛЕВ. Внешне - еще ничем, как все гимназистки...
ОЛЬГА. Гадкие утята, еще не превратившиеся в лебедей.
ГУМИЛЕВ. Да. Но она запросто говорила по-французски и читала наизусть стихи на немецком. А мне языки, как, впрочем, и математика, не давались. Она владела словом, а я, поэт, нет. А! Каково? Кроме того, она не обращала на меня никакого внимания.
ОЛЬГА. Как на мальчика?
ГУМИЛЕВ. Нет, я был переростком в гимназии, высок ростом, но некрасив, как Лермонтов. Как Пушкин. Что делать? Однажды я объяснился в любви.
ОЛЬГА. Значит, вы успели влюбиться?
ГУМИЛЕВ. Не знаю. Но мне была нужна ее любовь. Ее признание.
ОЛЬГА. И что же?
ГУМИЛЕВ. Аня выслушала меня спокойно; когда я  поцеловал ее, она сказала: «Останемся друзьями».
ОЛЬГА. Очень мило. Сдается мне, и у меня было нечто подобное. Гимназистки не принимают всерьез своих сверстников, им подавай студентов и офицеров.
ГУМИЛЕВ. По эту пору Аня уехала на юг, в Феодосию, где лето проводила каждый год, а затем она с семьей, которую оставил отец, поселилась в Киеве. Аня уехала, даже не попрощавшись со мной. Меня не было в ее жизни. А ведь я уже выпустил книжку стихов «Путь конквистадоров».
ОЛЬГА. Вы писали ей?
ГУМИЛЕВ. Нет. Это была утаенная от всего света любовь. Поэтому я, наверное, ее сберег.
ОЛЬГА. Боже!
ГУМИЛЕВ. Но я, уехав учиться в Париж, а затем, совершая поездки в Африку, всегда заезжал в Киев, студент Сорбонны, поэт, путешественник, и однажды попросил ее выйти за меня замуж. В ее семье это не приняли всерьез, но Аня согласилась. Мы обвенчались в церкви под Киевом и уехали в Париж, а по возвращении поселились у моей матери в Царском Селе. В Париже она познакомилась с одним итальянцем, нищим художником, и всю зиму переписывалась с ним. Весною уезжала в Париж.
ОЛЬГА. А почему ты мне рассказываешь? Ты по-прежнему ее любишь, а она тебя нет?
ГУМИЛЕВ. Я не изменился к ней, а вот она полюбила меня по-настоящему, знаешь, когда? Когда вышла ее книжка стихов «Вечер». В самом деле, без моего одобрения вряд ли она решилась.
ОЛЬГА. Ну да.
ГУМИЛЕВ. Что?
ОЛЬГА. Кажется, сейчас расплачусь.
ГУМИЛЕВ. Только не это! Там что-то случилось.
ОЛЬГА. Боже! Нашли тело Сапунова.
ГУМИЛЕВ. Я однажды купался в Африке...
ОЛЬГА. И чуть не утонули?
ГУМИЛЕВ. Нет. Потерял нательный крест, подарок матери, и с тех пор предчувствие несчастья не оставляет меня... Даже в Италии мысль о смерти преследовала меня и ныне вот влюблен в вас, а томит тоска...
Водная ширь, синяя от неба в вышине и на дне лагуны, простирается далеко в сиянии полуденного зноя.

                                     Сцена  4

Квартира Судейкиных. Кабинет Глебовой, на стеллажах куклы и статуэтки. Глебова и Ахматова. Обе расхаживают, рассматривая куклы и статуэтки на руках, в движениях пластика, будто это танец.
ГЛЕЛОВА. Как Коломбина я могу совершать самые безумные поступки.
АХМАТОВА. Например?
ГЛЕБОВА. Например, назначить свидание Пьеро в день свадьбы с Арлекином... Она же прибегала к нему...
АХМАТОВА. Свадьба была.
ГЛЕБОВА. И давно... А это игра. Играй и ты. Ты уж слишком серьезна.
АХМАТОВА. Но я же не актриса, и любовь для меня не игра, а мука...
ГЛЕБОВА. Мука, из которой выходят стихи, как жемчужины.
АХМАТОВА. Ну, это как ты лепишь статуэтки...
ГЛЕБОВА. Что же это у вас? Гумилев - Дон Жуан, а ты донна Анна? Как же ты умудрилась выйти за него замуж?
АХМАТОВА. Чтобы спасти его и себя.
ГЛЕБОВА. Как!
АХМАТОВА. Он думал о смерти.
ГЛЕБОВА. Он так был влюблен?!
АХМАТОВА. Без памяти... Но это было наше общее настроение. Разве ты не думала о смерти?
ГЛЕБОВА. Правда! Я увлекалась лепкой и сценой, но ничего путного не получалось... Со мной занимались как с хорошенькой барышней, с которой приятно повозиться. Я это чувствовала и становилась неловкой, как кукла. А чьей-то игрушкой мне не хотелось быть. Мне казалось, лучше умереть. В это-то время меня заметил один художник. Он писал с меня, придумывая театральные костюмы; он создал мой образ и влюбился в меня безумно.
АХМАТОВА. Пигмалион и Галатея.
ГЛЕБОВА. Да, это наша история. С тех пор Сережа пишет с меня, вызывая к жизни образы моих героинь...
АХМАТОВА. Ваша история, угаданная Всеволодом. Это ведь он сочинил интермедию, разыгранную вами.
ГЛЕБОВА. Это все наш неугомонный Пронин, хунд-директор. Увидел меня в тунике и загорелся.
АХМАТОВА. Но интермедию написал Всеволод. И сам влюбился.
ГЛЕБОВА. Это Пронин заразил его своей фантазией.
АХМАТОВА. Да, удивительная фантазия - в мифе узнать вашу историю.
ГЛЕБОВА. Не такова ли и ваша история?
АХМАТОВА. Моя с Колей? Увы, нет!
ГЛЕБОВА. Нет?
АХМАТОВА. Когда он признался мне в любви, - с его произношением это звучало уморительно, - я не отозвалась. Потом мы несколько лет не виделись. По окончании гимназии в Царском Селе он уехал в Париж, учился в Сорбонне года два, затем увлекся путешествиями в Африку. И вот куда бы он ни поехал и откуда бы ни возвращался в Петербург, он неизменно заезжал в Киев, чтобы хотя бы мельком увидеться со мной. В семье моей его не воспринимали всерьез, и я, чтобы встретиться с ним, уходила из дома. Вероятно, это и его постоянство нас свели. Когда он предложил мне выйти за него замуж, я уже не могла сказать, как некогда: останемся друзьями. Да выйти замуж за Колю означало вернуться в Царское Село, где я выросла, да еще с поездкой в Париж в свадебное путешествие.
ГЛЕБОВА. Ради подобных приключений стоило выйти замуж.
АХМАТОВА. Но и любовь была, что греха таить. Была любовь к стихам, что нас окончательно сблизило. Но тут меня ожидали разочарования. Во-первых, он не принимал всерьез женских стихов. Моему вкусу он доверял, но моими стихами не интересовался. Я затаилась. А во-вторых, далеко не красавец, фат, Гумилев имел успех у женщин и этим пользовался ради самоутверждения. Как же мне быть?
ГЛЕБОВА. Ты думала о смерти?
АХМАТОВА. Уже нет. Любовь обернулась мукой, столь сосредоточенной и пленительной, что я запела... про себя. То писала стихи, как все, заведомо слабые, даже Коля, влюбленный в меня без памяти, не решался их хвалить, а тут запела. Обрывки моих песен и составляют мои стихи. Когда Коля был в Африке, Сергей Маковский опубликовал мои стихи в «Аполлоне». Коля тоже одобрил и даже возгордился мной.
ГЛЕБОВА. Но это ему не мешает донжуанствовать.
АХМАТОВА. Что делать, если любовь во всех ее проявлениях и есть предмет поэзии! Он не слышит моих обид и тревог, кроме как в стихах.
ГЛЕБОВА. Мир не видит твоих слез, а только жемчужины.
АХМАТОВА. Такова участь женщин. И поэтов.
ГЛЕБОВА. Мы не станем обсуждать сплетни, но мне передали, со слов Высотской, не женщина, а мужчина, что...
АХМАТОВА. О Высотской я давно знаю.
ГЛЕБОВА. О том, что он предложил ей выйти за него замуж?
АХМАТОВА. Нет. Но вряд ли это так.
ГЛЕБОВА. Я огорчила тебя?
АХМАТОВА. Напротив. Ты помогла пережить мне мои предчувствия и сняла боль. Мне уже ничего не страшно.
ГЛЕБОВА. Меня находят какой-то особенной. Но, по-моему, это ты по-настоящему особенная, без всяких выкрутас и выходок.
АХМАТОВА. Да, мы с тобой двойники. Как две куклы, очень похожие и разные, одна романтическая, другая классическая.
ГЛЕБОВА. Мы здесь засиделись. Идем к гостям.
В небольшом зале с роялем Судейкин, Кузмин, Князев...
Кузмин у рояля, он поет один из своих романсов - «Если завтра будет солнце, мы во Фьезоле поедем...»

                                       Сцена  5

Закатное небо над Финским заливом. С колокольни у Тучкова моста несется звон. У высокого окна за столом, заваленном книгами и бумагами, Гумилев что-то пишет с усердием настоящего школяра.
Входит Ахматова. Гумилев вздрагивает, хмурится и вскакивает на ноги с веселой улыбкой.
ГУМИЛЕВ. Ты не уехала?
АХМАТОВА. Надо поговорить, Коля.
ГУМИЛЕВ. Аня, ты лучше увиделась бы с сыном и поговорила с ним, к его радости.
АХМАТОВА. Он теряет не мать, а отца.
ГУМИЛЕВ. Ах, вот о чем! Мои любовные истории его не касаются. И тебя тоже. И ты влюблялась и любила, о чем пропеть в стихах ты не постыдилась.
АХМАТОВА. Как и ты, Коля. Не о том речь.
ГУМИЛЕВ. Нет, я любил одну тебя.
АХМАТОВА. А та особа, ради которой ты стрелялся с Волошиным?
ГУМИЛЕВ. Это он стрелялся из-за нее, а я лишь обрадовался случаю...
АХМАТОВА. Быть убитым на дуэли. Это не мужество, а глупость. И тебя постоянно тянет на глупости, как мальчика, который вне себя.
ГУМИЛЕВ. Аня, не надо мне доказывать, что я такой-сякой. От этого я не стану иным, если не хуже. Я же не позволяю себе говорить тебе ничего плохого. Будь такой, какая ты есть. И позволь мне быть таким, каков я есть. Я не хочу быть хуже или лучше других, я хочу быть таким, каким меня создал Бог. В этом мое предназначенье.
АХМАТОВА. А я вижу, Коля, ты свое предназначенье, быть может, высокое, свел к тому, чтобы разыгрывать из себя Дон Жуана.
ГУМИЛЕВ. Никого я не разыгрываю. Я играю себя, каков ныне. Я главный синдик Цеха поэтов. Мы создали издательство «Гиперборей». Мы выпускаем журнал «Гиперборей». И это в то время, когда я возглавил литературный отдел журнала «Аполлон».
АХМАТОВА. Ты еще, Коля, студент Университета.
ГУМИЛЕВ. Да.
АХМАТОВА. И муж. И отец.
ГУМИЛЕВ. Да.
АХМАТОВА. И Дон Жуан.
ГУМИЛЕВ. Это же превосходно!
АХМАТОВА. Я теряю о тебе представление. Ты существуешь в яви или нет. Или ты вовсе еще не мужчина, а подросток, который еще весь пребывает в фантазиях. Для него мир - одни романтические цветы и жемчуга.
ГУМИЛЕВ. Я поэт. Кстати, и ты поэт, Аня. Не надо играть тебе роль жены. Она к тебе не пристала.
АХМАТОВА. И даже матери. Ты прав.
ГУМИЛЕВ. Просто мы еще молоды, чего же лучше. Слава Богу, моя мама заботится о нас и у нее есть еще кое-какой капитал. Лучших дней у нас не будет. Но ты невесела, как пленница, хотя ты свободна и вольна жить, как хочешь.
АХМАТОВА. Я свободная пленница? Это правда. Но я такой росла и в своей семье. То пленницей смертной доли человека, то пленницей муз и Феба, то пленницей любви...
ГУМИЛЕВ. Здесь твое призвание, Аня, и счастье, и мука.
АХМАТОВА. Я знаю.
ГУМИЛЕВ. Да, нет измен. Это игра, которой все упиваются в «Бродячей собаке». Тебе там не нравится, я знаю, но это свет без аристократических и буржуазных условностей; высший свет и богема всегда сливались у театральных подмостков.
АХМАТОВА. Почему же? Мне в «Бродячей собаке» нравится бывать, как в театре за кулисами. Только и там я ощущаю себя пленницей своих и чужих желаний. И смертной доли человека, как на сцене бытия.
ГУМИЛЕВ. Это я понимаю. Ты поэт.
АХМАТОВА. Но ты-то ведешь себя иначе.
ГУМИЛЕВ. Как?
АХМАТОВА. Ненасытным Дон Жуаном.
ГУМИЛЕВ. Опять!
АХМАТОВА. Это ты опять. Хочешь оставить? Так и скажи. Надоело мне быть кукушкой на часах.
ГУМИЛЕВ. Я еще успею на поезд. А ты оставайся кукушкой на часах.
Гумилев поспешно выходит из комнаты, Ахматова бросается за ним; вскоре хлопает входная дверь; Ахматова возвращается со свечой.

        АХМАТОВА
Проводила друга до передней.
Постояла в золотой пыли.
С колоколенки соседней
Звуки важные текли.
Брошена! Придуманное слово -
Разве я цветок или письмо?

Вдруг являются ряженые - это гипербореи (Осип Мандельштам, Кузьмина-Караваева с мужем, Лозинский...)  Среди ряженых и Гумилев...
АХМАТОВА. Кто такие? А, узнаю... Гипербореи!
ГОЛУБАЯ МАСКА. В праздники нелепо сидеть в вашей студенческой конуре.
АХМАТОВА. Это похищение?
ГУМИЛЕВ В МАСКЕ. Мы уедем туда, где исстари обитали гипербореи.
АХМАТОВА. В Царское Село?
ГОЛУБАЯ МАСКА. Может статься, дальше «Бродячей собаки» не доедем.
МАНДЕЛЬШТАМ В МАСКЕ. Вперед!
АХМАТОВА. Постойте! А почему вы не спрашиваете, где Гумилев?
МАНДЕЛЬШТАМ В МАСКЕ. Это похищение Сафо, в котором участвует, уж конечно, и Алкей!
Уходят, и возникают виды вечернего Петербурга в рождественские дни.



« | 1 | 2 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены