C:\Users\Henry\AppData\Local\Temp\F3TB8F9.tmp\ru_index1.tpl.php Петр Киле. Кабаре "Бродячая собака". Веселая драма. / Эпоха возрождения


Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Кабаре "Бродячая собака". Веселая драма.

                               ДЕЙСТВИЕ  ТРЕТЬЕ

                                        Сцена  1

Крупным планом эмблема кабаре «Бродячая собака», спадающая, как занавес. Один из новогодних вечеров с елкой и ряжеными, с чтением стихов поэтами... На сцене мы узнаем то Сергея Городецкого, то Алексея Толстого, то Осипа Мандельштама, между тем Хор девушек и юношей составляет публику на просцениуме.
СЕРГЕЙ.  Вчера здесь была разыграна мистерия Михаила Кузмина в постановке Николая Евреинова...
ЕВГЕНИЙ. Это серьезно.
СЕРГЕЙ. «Вертеп кукольный».
ЛИКА. Это еще серьзнее, хотя куклы - народ несерьезный, неживой.
ЛАРА. «Вертеп кукольный» - это на сцене. Младенец Христос и все такое. А в зале была «Тайная вечеря».
Два немолодых актера заглядывают в зал и переглядываются.
СЕРАФИМ. Мы сидели, разумею, апостолы, за длинным столом при свечах, и чудо, тут явились ангелы с серебряными крыльями и с горящими свечами в руках...
ГАВРИЛА. И пели ангелы серебряными голосками... Апостолы возрыдали. Я был прямо счастлив.
СЕРАФИМ. Детишки из приюта... Я думаю, все это на грани ереси... Даже веру горазды превратить в театр для потехи публики...
ГАВРИЛА. А что сейчас?
СЕРАФИМ. Свой вертеп представили поэты. Читают стихи. Важный народ, а играют словами, как дети. Лучше пойдем выпьем. Поэзия без вина меня не пьянит. Возраст не тот.
ГАВРИЛА. А может быть, поэты не те. (Декламирует.) «Я послал тебе черную розу в бокале // Золотого, как небо, аи...». Вот это фокус! Падаешь замертво.
СЕРАФИМ. Эй! Не падай, ты еще не пьян.
ГАВРИЛА. Я пьян от Блока. «Я послал тебе черную розу в бокале // Золотого, как небо, аи...».
Уходят.
Князев выбегает из зала, за ним выходит Ольга Глебова.
ГЛЕБОВА. Почему вы убежали?
КНЯЗЕВ. Стихи стихами, но заговорить стихами с вами, да при всех, оказалось свыше моих сил.
ГЛЕБОВА. Но все прозвучало хорошо. Хотя, признаться, я ничего не поняла; возможно, ваше волнение передалось мне, и я не слышала слов, кроме звенящего вашего голоса... Запомнила только - «поцелуйные плечи».
КНЯЗЕВ. Я заволновался до дурноты...
ГЛЕБОВА. Ничего. Это бывает. Волнение на сцене - это и есть то, что передается в зал. Владеть собой еще научитесь.
КНЯЗЕВ. Я люблю вас. Вот чего я уже не в силах вынести. Между тем разлука близка.
ГЛЕБОВА. Вы возвращаетесь в полк?
КНЯЗЕВ. Обязан. Я и так просрочил все сроки. А зачем мне возвращаться в полк? Кто меня там ждет? Друзья мои здесь. Оставить службу я могу. Я ведь все еще вольноопределяющийся. Таков я и в поэзии... Но я должен знать, ради чего. Я люблю вас и вся моя жизнь в вас.
ГЛЕБОВА. Боже! Предостерегала я вас: нельзя так серьезно. Здесь богема, а не высший свет.
КНЯЗЕВ. Сердцу не прикажешь. Я люблю вас. Разве я не заслужил, по крайней мере, приглашения на интимный завтрак?
ГЛЕБОВА. Пожалуй, заслужили. На прощанье.
КНЯЗЕВ. Чудесно! Вы вернули меня к жизни.
ГЛЕБОВА. Там на сцену выходит Анна Андреевна. Послушаем?
Входят в зал.
                            АХМАТОВА
Все мы бражники здесь, блудницы,
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по небесам.

Ты куришь черную трубку,
Так странен дымок над ней.
Я надела узкую юбку,
Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:
Что там, изморозь или гроза?
На глаза осторожной кошки
Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.

Рукоплескания не без недоумения и удивления.
ЛИКА. Нам-то здесь весело.
ЛАРА. Жестокая искренность.
ПРОНИН. Если бы здесь было объявлено состязание поэтов, как в древности, победительницей вышла бы Анна Ахматова. Ей венок!
ГЛЕБОВА. Ах, пророчица! Не меня ли ты посылаешь, как твой Данте,  в ад?
АХМАТОВА (смеется). Не одна ты танцуешь на свете. Да и не за танцы попадают в ад. Во всяком случае, ты так хорошо танцуешь, что апостол Петр  залюбуется тобой и отпустит все твои грехи.
За пианино  усаживается Кузмин, все весело окружают его. Он поет один из его романсов «Дитя, не тянися весною за розой».

                                      Сцена  2

Квартира Судейкиных, просторная, старинная мебель, фарфор, среди картин из новых портреты Ольги Глебовой в платьях ее персонажей повсюду - то Феи, то Психеи, то Коломбины в нескольких вариантах... Одна из Коломбин оживает, это Ольга Афанасьевна выглядывает в окно; показывается девушка небольшого роста, горничная, которую именуют камеристкой.
КАМЕРИСТКА. Ольга Афанасьевна, вы уже на ногах и одеты?
ГЛЕБОВА. А ты не забыла, что нынче у меня интимный завтрак?
КАМЕРИСТКА. Интимный завтрак! Я думала, бывают лишь интимные обеды в отдельных кабинетах дорогих ресторанов. На худой конец, в кабачке «Бродячая собака».
ГЛЕБОВА. Не забывайся, Глаша. Ты не моя горничная, а камеристка Коломбины. Я твоя госпожа. Она пригласила Пьеро на интимный завтрак.
КАМЕРИСТКА. Благо, муж в отъезде.
ГЛЕБОВА. Это не твое дело. Да это всего лишь розыгрыш.
КАМЕРИСТКА. Репетиция? Так бы и сказали. Я охотно подыграю вам в роли маленькой камеристки. Так что потом и меня можно выпустить на сцену.
ГЛЕБОВА. Наконец-то! Ты меня смутила и чуть не сбила с роли.
Проносится звон колокольчика у входной двери. Камеристка уходит. Коломбина в гостиной у высокого зеркала изъясняется знаками. И тут, как из зеркала, выходит Хор в маскарадных платьях, как с картин Ватто.
Входит Всеволод Князев во фраке, рукава и брюки явно коротки, что делает его, однако, похожим на Пьеро. Далее вольно или невольно разыгрывается пантомима.
КОЛОМБИНА в танцевальных па кружит вокруг Пьеро.
ПЬЕРО пытается приноровиться к ее движениям и закружиться с нею, но сбивается с ног и падает.
КОЛОМБИНА смеется и ставит ножку на его грудь. Вы побеждены, сударь!
ПЬЕРО приподнимается, касаясь руками ножки поначалу несмело, вдруг целует ее. Поцелуйные ножки!
КОЛОМБИНА  с торжеством протягивает руку и помогает Пьеро подняться.
Объятия и поцелуи.
Проносится звон колокольчика. Входит камеристка с корзинкой цветов и письмом.
ПЬЕРО выхватывает письмо и рвет, а цветы бросает к двери, куда отступила в испуге камеристка.
КОЛОМБИНА выказывает всячески веселое недоумение и велит камеристке подать завтрак.
Камеристка с преважным видом приглашает к столику в зальце у дивана.
Интимный завтрак. Коломбина и Пьеро едят, пьют. Откуда-то доносятся звуки музыки.
КОЛОМБИНА встает, протягивает руку Пьеро и уводит его за собой, не обращая внимание на его явное нежелание идти куда-то.
Хор то возникает в зеркале, то исчезает.
ЕВГЕНИЙ. Куда они?
ЛАРА. В костел.
ТАТА. Собрались повенчаться?
ЛАРА. Нет, там концерт... «Реквием» Моцарта заполнил небеса...

                                    ХОР
Любовь вселенская и смерть.
Зачем такая круговерть,
Когда иных миров достичь не в силах
Истлеет красота в могилах?
     Земная красота,
Ее чудесные глаза, ее уста,
Всей неги чистой безмятежность,
Души безмерной нежность -
Все в бездну без возврата - ад иль рай,
И мук предсмертных через край.
И только музыка взыскует
      Не плакать всуе,
      Бессмертия залог,
Как Космос или Бог!

                                 Сцена  3

Квартира Судейкиных. Спальня... Входят Ольга Глебова и Всеволод Князев и заключают друг друга в объятия.
КНЯЗЕВ. Ольга, наконец-то!
ГЛЕБОВА. Я Коломбина, вы Пьеро.
КНЯЗЕВ. Как! И «Реквием» Моцарта для вас всего лишь игра?
ГЛЕБОВА. Театр вселенский - что ж еще? Или Пьеро не способен любить Коломбину на вселенской сцене?
Любовная сцена за легким полупрозрачным пологом, за которым проступает Хор и выходит на первый план. Юноши и девушки под стать фигуркам Ватто в танце изображают негу любви.

                                     ХОР
Здесь жизнь вся в розовом тумане.
Как сон, она его обманет?
Ведь для нее все это лишь игра,
А он-то горд и несказанно рад!
О, первая любовь! Одно смятенье
И в грезах пышное цветенье.
А женственность божественно нежна
И сладострастна, как весна.
И негой страсти дышат речи,
Как губы, поцелуйны плечи.
Какое счастье! Жизни высший миг!
Истома смерти заглушает крик.
Ночь Клеопатры? Танец Саломеи?
О, слава вам, гипербореи!
       (Исчезает.)

ГЛЕБОВА. Милый мой, любовь - агония смерти. Люби меня, я хочу умереть в истоме любви.
КНЯЗЕВ. И воскреснуть! Любовь может быть и агонией рождения!
ГЛЕБОВА. Значит, ты в моих объятиях... на моей груди... рождаешься, как дитя, в то время, как я умираю. Хорошо, пусть так.
КНЯЗЕВ. Нет, ты не умираешь. Любовь - воскресение к новой жизни.
ГЛЕБОВА. Да, в первые моменты влюбленности, а когда дело доходит до страсти, тут и конец неминуем в судорогах оргазма.
КНЯЗЕВ. Восторг радости.
ГЛЕБОВА. Восторг отчаяния. Довольно! (Отталкивает его.)Мне кажется, мы обговариваем чьи-то мысли... Я где-то читала...
КНЯЗЕВ. Это из статьи Александра Бенуа «Ожидая гимна Аполлона»... «...Нечто похожее на... агонию происходит в настоящее время. И мы чувствуем приближение какой-то общей смерти...»
ГЛЕБОВА  вскакивает на ковер в сорочке, словно в поисках спасения от грядущих перемен и смерти, выражая это в пляске под «Реквием» Моцарта.
КНЯЗЕВ (приподнявшись, простирая руки). «Мы тоже переживаем агонию, в которой таится великая красота (и прямо театральная пышность) апофеоза... Но все же мы не совсем уверены, переживаем ли мы восторг радости или восторг отчаяния».
ГЛЕБОВА  в изнеможении. Довольно!
КНЯЗЕВ (вскакивая на ковер, закутываясь в покрыло). «Нас что-то закутывает и пьянит, мы все более и более возносимся. Вокруг распадаются колоссальные громады, рушатся тысячелетние иллюзии, падают недавно еще нужнейшие надежды, и мы сами далеко не уверены в том, не спалят ли нас лучи восходящего солнца, не ослепит ли оно нас. Наконец, коварно вырастает вопрос: доживем ли?!» (Заключает в объятия Ольгу, закутывая ее в покрывало.)
ГЛЕБОВА (высвобождаясь). Вы слишком уж увлеклись, Всеволод. Бывает, и на сцене партнер увлекается и за кулисами не может отстать, но это уже противно.
КНЯЗЕВ. Как! И это для вас было всего лишь игрой?! О, Боже!
Снова «Реквием» Моцарта...

                                    Сцена  4

Эмблема кабаре взвивается. В гостиной Князев, рассеянный и грустный до отчаяния, и Кузмин.
КУЗМИН. Что такое акмеизм? Да еще с адамизмом? О преодолении символизма я заявил раньше в статье «О прекрасной ясности». В ней я обращался к вам:  «Друг мой, имея талант, то есть умение по-своему, по-новому видеть мир, память художника, способность отличать нужное от случайного, правдоподобную выдумку, - пишите логично, соблюдая чистоту народной речи, имея свой слог...»
КНЯЗЕВ. Хорошенькое дело - «имея свой слог»! Я помню ваши слова: «будьте искусными зодчими как в мелочах, так в целом, будьте понятны в ваших выражениях».
КУЗМИН. Да, « в рассказе пусть рассказывается, в драме пусть действуют, лирику сохраните для стихов, любите слово, как Флобер, будьте экономны в средствах и скупы в словах, точны и подлинны, - и вы найдете секрет дивной вещи - прекрасной ясности, которую назвал бы я «кларизмом».
КНЯЗЕВ. Нет, я мечтаю о пронзительном счастье в стихах и в любви... Мне ближе Северянин и Бальмонт, чем Пушкин с его прекрасной ясностью, недостижимой в наш век...
КУЗМИН. Я вас понимаю, вы проявляете нетерпение юности.
Входит Гумилев с надменным видом, но тут же улыбка трогает его губы.
ГУМИЛЕВ. Мишенька!
КУЗМИН. Коля!
Князев поспешно уходит, весь в ожидании явления Ольги Афанасьевны.
За пианино Цыбульский импровизирует.  Рукоплескания.
На фоне цветов по стене за столиком Ахматова и Недоброво. Публика посматривает на Анну Ахматову.
ГОЛОСА. Анна Андреевна! Анна Андреевна, прочтите что-нибудь?
Анна Ахматова встает без улыбки, не уходит, а прямо проходит на сцену.
                             АХМАТОВА
Звенела музыка в саду
Таким невыразимым горем.
Свежо и остро пахли морем
На блюде устрицы во льду.

Он мне сказал: «Я верный друг!»
И моего коснулся платья.
Как не похожи на объятья
Прикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц,
Так на наездниц смотрят стройных...
Лишь смех в глазах его спокойных
Под легким золотом ресниц.

А скорбных скрипок голоса
Поют за стелющимся дымом:
«Благослови же небеса -
Ты первый раз одна с любимым».

Недоброво встает, идет навстречу Ахматовой и уходит с нею.
Пауза.
ПАЛЛАДА. Восхитительно!
МАНДЕЛЬШТАМ. Вполоборота...
Хор взволнованно сбегается.
СЕРГЕЙ. Что это было?
ЛИКА. Импровизация?
ЛАРА. Признание в любви!
Пауза.
Пронин, чтобы заполнить паузу, по своему обыкновению, берет в руки гитару, перебирает струны, переходя с одной мелодии на другую. Звучит один из популярных романсов...
В буфете среди уже веселой к ночи публики два немолодых актера за отдельным столиком. Кузьмич поглядывает на них с издевкой и с восхищением. К стойке подходит Цыбульский и жестом показывает: как всегда.
КУЗЬМИЧ. Это я понимаю. А кто платит?
ЦЫБУЛЬСКИЙ. Не знаю. Но кто-то звал меня в буфет.
ПЕТРОВ. Если это был голос свыше, я охотно исполню волю Господа Бога.
КУЗЬМИЧ. Не богохульствуйте, Коля Петер.
ПЕТРОВ. Ничего подобного. Любимого вина старца Распутина!
КУЗЬМИЧ. Мадеры, значит.
Два немолодых актера.
СЕРАФИМ. Приятно пахнет кошелек.
ГАВРИЛА. Спрячь! Заподозрят нас еще в краже.
СЕРАФИМ. С чего? Сама отдала.
ГАВРИЛА. То-то и оно. Милостыню так не подают.
СЕРАФИМ. Светская дама. Актриса. Поэтесса.
ГАВРИЛА. Афродита!
СЕРАФИМ. В кошельке однако негусто.
ГАВРИЛА. Стой! Паллада.
К ним подходит весьма смущенная Паллада Олимповна.
ПАЛЛАДА. Отужинали, господа?
ОБА АКТЕРА. Благодарствуйте! Благодарствуйте!
Гумилев с дальнего угла обращает внимание на смущение Паллады Олимповны.
ПАЛЛАДА. Знаете, я не подумала об извозчике. Мне, право, неудобно. Нельзя ли попросить у вас взаймы на извозчика?
СЕРАФИМ. Взаймы? У бродячего пса?
ГАВРИЛА. Постой. Тронут до слез.
Гумилев подходит к Палладе Олимповне.
ГУМИЛЕВ. Сударыня, не могу ли я вам чем помочь?
ПАЛЛАДА. О, да, конечно, Николай Степанович! (Вздыхает с облегчением.) Простите, господа актеры. Спокойной ночи!
ГУМИЛЕВ. Что случилось?
ПАЛЛАДА. Совершенно не умею подавать милостыню. Отдаю все.
ГУМИЛЕВ. Милостивая государыня! Вы отдали все деньги этим клоунам и вернулись к ним одолжить у них на извозчика? Замечательно!
ПАЛЛАДА. Вы смеетесь надо мной, Николай Степанович?
ГУМИЛЕВ. Разве на то похоже? Я в восторге! Вы божественны!
ПАЛЛАДА. Улыбка у вас милая. Как не поверить? Можно подумать, вы хотите меня обольстить.
ГУМИЛЕВ. Не знаю, что со мною... Но, кажется, в меня вселился Сатана? ( Смеется. ) Или всего лишь Дон Жуан?
ПАЛЛАДА (приосанивается). Что это? Признание в любви?
ГУМИЛЕВ. Любить и петь - одно и то же...
ПАЛЛАДА. Иль обольщенье без околичностей? Боже!
ГУМИЛЕВ. Я говорю, в меня вселился дьвол, который прельстился вашими прелестями...
ПАЛЛАДА. Но, кажется, в вас влюблены?
ГУМИЛЕВ. Вы кого имеете в виду? Впрочем, неважно. Важно, когда ты сам влюблен, обуян страстью. Ведь и у чувственной страсти есть миг цветенья, ее высший миг.
ПАЛЛАДА.  Акмеист... Вам это так не пройдет. Увезите меня отсюда. Поскорее. Сейчас!
ГУМИЛЕВ. Из огня да в полымя!
Хор провожает их к выходу:
ЛИКА. Он же смеется над ней!
ЕВГЕНИЙ. Смеется он или нет, он ее не упустит.
ТАТА. Однако, какой нахал!
ЛИКА. Кажется, будет весьма кстати нам вспомнить строфу из «Собачьего гимна»-2.
ЕВГЕНИЙ. Первый сочинил Князев, второй - через год - Кузмин.

                               ХОР
Не забыта и Паллада
В титулованном кругу,
Словно древняя Дриада,
Что резвится на лугу.
Ей любовь одна отрада,
И где надо и не надо
Не ответит(3 раза) «не могу».
      (Пляшет.)

                              Сцена  5

Эмблема кабаре взвивается.
Хор в беспокойстве - Князев сам не свой, он избегает Кузмина; входит Осип Мандельштам, поглядывает на Князева не без сарказма, явно сочувственного.
МАНДЕЛЬШТАМ. Теперь вы видите? Не только от символизма, но и романтизма во всех его видах следует уходить...
КНЯЗЕВ. Что? Куда уходить?
МАНДЕЛЬШТАМ. Недавно я бы сказал, в революцию, но выбрал я поэзию. А вы - царскую службу или поэзию?
КНЯЗЕВ. Я думал, совместить.
МАНДЕЛЬШТАМ. Лермонтову не удалось.
КНЯЗЕВ. Как сказать.
МАНДЕЛЬШТАМ. Тоже верно. Но не те времена.
КНЯЗЕВ. Тоже верно.
Ольга Высотская и Алиса Творогова в гостиной уединились в дальнем углу, не обращая внимания на персонажей Карло Гоцци, которые прямо нависают над ними.
АЛИСА. Ольга, что случилось?
ОЛЬГА. А что?
АЛИСА. Ты в простом темном платье и платочке, как для посещения церкви.
ОЛЬГА. Я и была в церкви. Но заглянула сюда, чтобы увидеться с тобой.
АЛИСА. Вот и спрашиваю я тебя, что случилось. Расстроенной и даже в слезах я тебя видела, но такой - нет. Ты, как Чайка у Чехова.
ОЛЬГА. В самом деле. Его еще здесь нет. Это хорошо. Мне надо собраться с мыслями.
АЛИСА. Его может и не быть.
ОЛЬГА. Я и не буду его ждать. Я хотела увидеться с тобой. Представь себе: встречаю днем на Невском Палладу... Совершенно случайная и нелепая встреча. Не сон ли это? Она принялась расхваливать Гумилева. Ну, думаю, все знают о нас. Потом что-то сказала, я не поняла. И до сих пор понять не могу.
АЛИСА. Весьма экстравагантная женщина. Как! Он приударил за ней?
ОЛЬГА. Вот именно. «Как отказать такому мужчине!» Это ее слова.
АЛИСА. Не выдумывает?
ОЛЬГА. Мы едва знакомы. Зачем ей заговаривать со мной о нем? Зачем лгать? Но и гадать тут нечего. Я прямо спрошу у него, и станет все ясно. Но и так уже все ясно. Я - Чайка! Это больше, чем  метафора из пьесы.
АЛИСА. Что?
ОЛЬГА. Мне лучше уйти.
Входит Гумилев с надменным видом и проходит мимо Ольги Высотской. Ольга опускается на диван, тут же поднимается и идет к выходу. Алиса бросается за Гумилевым.
Хор обнаруживает неладное и сбегается, сводя Гумилева с Ольгой Высотской.
В кабинете Пронина Гумилев и Ольга Высотская.
ОЛЬГА. Что сказала мне Паллада Олимповна, правда?
ГУМИЛЕВ. Я не знаю, что она сказала. В любом случае, это какой-нибудь вздор. В сплетнях разбираться не стану.
ОЛЬГА. Значит, это правда.
ГУМИЛЕВ. Не стану обсуждать.
ОЛЬГА. И не надо.
Гумилев делает движение поцеловать ее в голову, взять ее руку, но в испуге и с чувством отвращения к самому себе замирает...
ОЛЬГА. Два слова на прощанье. Я верила, любила, но ухожу, не веря, не любя... Погибну, может быть, но отрекаюсь от тебя навеки.
Ольга в простом и темном платье, со скорбным лицом взглядывает на него последний раз и уходит.
Гумилев вздыхает с облегчением и смотрит с удовольствием на афишу с изображением льва.
ГУМИЛЕВ. Прочь отсюда. О, муза дальних странствий!

Хор заполняет сцену с пятнами света, где возникают то Ольга на фоне видов Москвы, то Гумилев, одетый, как англичанин, на фоне моря и пальм, то Анна Ахматова на фоне видов Екатерининского парка в Царском Селе, - все завершается маршем во славу музы дальних странствий.
              
           ХОР
Когда любовь без цели,
Как песни, что мы пели,
Уносится, как сон,
И светел небосклон,
Свобода у порога,
Зовет нас в даль дорога.
Но сердце пополам
В тоске по вешним снам.
О, горестная мука,
Измена и разлука!
Вся жизнь - как свет ночей.
Но лишь звончей, звончей
Ликующие стансы
У музы дальних странствий

Хор в пляске словно возносится все выше и выше в ночь к звездам поверх пальм..



                       ДЕЙСТВИЕ  ЧЕТВЕРТОЕ

                                     Сцена  1

Вечерний Петербург с ярким электрическим сиянием фонарей, витрин и трамваев, настоящих островков света в сумерках улиц...
Всеволод Князев в плаще и цилиндре у фонарного столба... Несколько девушек из Хора, проходя мимо, со смехом останавливаются.
ЛИКА. Всеволод!
ТАТА. Гусар. Поэт. Значит, влюбленный. Только, увы, красавица замужем.
ЛАРА. Не в том беда, красавица непостоянна, то Фея она, то Галатея, то Коломбина... Драматическая актриса, певица, танцовщица и ваянием увлекается, и стихи пишет... Словом, волшебница.
ТАТА. Влюбленный в нее, он вдвойне и втройне счастлив?
ЛИКА. Влюбленный в нее, он вдвойне и втройне несчастлив.
ЛАРА. Всеволод! Здесь ваш пост?
КНЯЗЕВ. Мне сказали, она на балу в великокняжеском дворце, где присутствует и государь; она спляшет там «Русскую»...
ЛАРА.  Хочешь заглянуть на бал?
КНЯЗЕВ. О, нет! Меня тотчас арестуют и посадят, хорошо еще, в гауптвахту. Мне достаточно увидеть два-три ее шага до двери, пленительных, как ее улыбка, чтобы почувствовать себя на седьмом небе.
ЛАРА. Или в аду.
ЛИКА. О, Сивилла, помолчи!
ЛАРА. Ну, так, смотрите в яви!
ТАТА. Что это?!
ЛАРА. Вы видите то, что вижу я при свете бытия.

                                  ХОР
Дворец в амурах и наядах,
В великолепнейших нарядах
Вельмож, военных, светских дам,
И государь недвижный там.
Захвачена вся пляской,
Танцовщица исходит лаской.
      (Пугается.)
При блеске электрических свечей
Прозрачна кожа до костей.
      О, Боже! Боже!
Вся жизнь как смерти ложе.
Великолепный маскарад -
Как смерти неизбывной сад.
     (Видение исчезает.)
Нет, с нами юность наша,
Как жизни полной чаша!

Разносится рожок автомобиля, Хор отступает, стараясь увести гусара.. Подъезжает автомобиль; Неизвестный и Ольга Глебова как Арлекин и Коломбина прощаются у двери - с объятиями и поцелуями.
Всеволод Князев прячется за столб и убегает прочь.

                                      Сцена  2

Эмблема кабаре спадает, как занавес. В гостиной накрывают стол. Там распоряжаются Пронин и Кузьмич.
В полутемном зале со сценой Кузмин и Князев.
КУЗМИН. Милый друг, ты ведешь себя, как капризный ребенок, которого приголубила женщина против его воли. Ты в обиде, когда должен радоваться.
КНЯЗЕВ. Чему?
КУЗМИН. Ты получил все, чего может пожелать мужчина в твоем возрасте.
КНЯЗЕВ. Я получил все?! Черт возьми! Да, знаете ли вы, о чем говорите!
КУЗМИН. Ну, ну, ну. Мне ведомо все. И я попадал в переплет, в каком оказались вы.
КНЯЗЕВ. Допускаю. Вы всеобщий баловень... и мужчин, и женщин...
КУЗМИН. Я так не думаю. Я ныне таков, каким себя поставил перед людьми и судьбой. Я вступал в жизнь... пасынком и природы, и культуры, поскольку родился в старообрядческой семье.
КНЯЗЕВ. Как!
КУЗМИН. Никакой беды в том нет. Мои нравственные начала - оттуда. Но мир вокруг нас изменился, особенно в России, нас всех потянуло к свету, к познанию премудрости земной, к творчеству. Я учился в классической гимназии в Петербурге, судьбе было так угодно. Во мне рано пробудился дар к музыке и к поэзии. И все же уже студентом консерватории я готов был уйти в леса, в скит, окунуться, вместо музыки и современной суеты, в благоговейное созерцание природы. Здоровье подкачало. И уроками музыки зарабатывать уже не было сил. Не закончив консерватории, по обстоятельствам, не зависящим от меня, я не мог уйти в скит. Это значило бы сразу лечь в могилу.
КНЯЗЕВ. И что же вы сделали?
КУЗМИН. Поскольку душа моя тянулась не только в дали и тишину лесов, но и в необозримые горизонты культуры, я отправился по случаю в Египет. Мало что я успел там увидеть. Но южные ночи и море навеяли в мою страждущую душу жизнь Средиземноморья в тысячелетиях. Затем я уехал в Италию. А во Франции и побывать, как Пушкину, мне не нужно было. Ведь среди моих предков не только старообрядцы, но и французы.
КНЯЗЕВ. Из путешествий вы вернулись гражданином мира.
КУЗМИН. Я не космополит. Это удел богачей, ну, и пролетариев. Богатому всюду хорошо, бедному всюду плохо. Я представитель всечеловеческой культуры. И таковым должен быть поэт в России. Вот о чем вы забыли, мой друг.
КНЯЗЕВ. Но есть ли у меня дар?
КУЗМИН. Это риторический вопрос. Ответ: есть или нет, ничего не означает. Поэт живет звуками небес, как и музыкант.
КНЯЗЕВ. Я слышу лишь звуки ее голоса и вижу ее глаза, ее телодвижения. Она любила меня с такой негой самозабвения и истомы, что казалась мне ангелом и с нею я возносился в рай. И вдруг... Как?! Меня лишили Рая. Я в аду моих страстей.
КУЗМИН. Это благо, мой друг. Только из мук неисполненных страстей рождаются стихи. Обладание снимает страсть, и остается пустота. Вот поэтому она оттолкнула тебя, как убийца жертву.
КНЯЗЕВ. Но я полон любви!
КУЗМИН. Прекрасно. Пиши стихи.
КНЯЗЕВ. Смешно. Стихи - дерьмо, когда голова кружится от любви.
КУЗМИН. Ты не поэт.
КНЯЗЕВ. Бездарность, хотите сказать?
КУЗМИН. Нет. Не все пишущие стихи - поэты. Ты несомненно талантлив как личность. Для гусара это хорошо.
КНЯЗЕВ. Разве вы не хвалили мои стихи?
КУЗМИН. Гусары в России всегда были отменными стихотворцами.
КНЯЗЕВ. Мне отказывают  в любви. А вы отказываете мне в таланте поэта.
КУЗМИН. Вы так себя повели, мой бедный друг. Ну, совсем, как Пьеро, которому зачем-то вздумалось выпить вино с ядом, послушавшись Коломбины. Это же бред.
КНЯЗЕВ. А вы не думали о самоубийстве?
КУЗМИН. О самоубийстве? Нет. Это же смертный грех. Я думал об уходе в скит. На вашем месте, имея клочок земли, я бы уединился на мызе.
КНЯЗЕВ. Вы смеетесь надо мной.
КУЗМИН. Чтоб скорее отрезвить вас, мой друг.
КНЯЗЕВ. Увы! Я в самом деле выпил вино с ядом!
В зал заглядывают Ахматова и Мандельштам; Князев порывается подойти к ним.      
КНЯЗЕВ. Простите, Михаил Алексеевич.
КУЗМИН. Ты прав. Поговори с Анной Андреевной. Она явно неравнодушна к вам, с Ольгой Афанасьевной. Гумилев в Африке бегает за дикарками, она не прочь, я думаю, утешить тебя.
КНЯЗЕВ. Я не думал, что вы циник.
КУЗМИН. Я ничего плохого не подумал и не сказал об Анне Андреевне. Она поет любовь. Для нее любовь - песня. Учись у нее.
Кузмин с Мандельштамом уходят; Анна Андреевна подходит к Князеву.
КНЯЗЕВ. Благодарю вас, Анна Андреевна!
АХМАТОВА. Не за что.
КНЯЗЕВ. Как это вы догадались, что я хотел подойти к вам?
АХМАТОВА. Я читаю чужие мысли.
КНЯЗЕВ. О чем я думаю сейчас?
АХМАТОВА. Я догадалась. Только не скажу. Не обо мне же речь.
КНЯЗЕВ. Да, я в самом деле подумал о вас. Но, разумеется, спросить я хотел вас об Ольге Афанасьевне. Вы ведь близкие подруги.
АХМАТОВА. Нет, мы не подруги. Но, верно, друзья. Это как с вами.
КНЯЗЕВ. Как странно. Вы относитесь ко мне лучше, чем она.
АХМАТОВА. Но она тоже к вам хорошо относится. Только не может женщина принадлежать всем, кто влюблен в нее, кто любит.
КНЯЗЕВ. Она принадлежит всем.
АХМАТОВА. И никому. Она актриса. Хуже с нами, поэтами.
КНЯЗЕВ. Нет, хуже с ними, актрисами. Зачем завлекать на одну ночь? Она же не шлюха.
АХМАТОВА. А разве не вы ее завлекали, простодушен и решителен? Она попалась и опомнилась. В вас говорит обида. Как в стихах Осипа Мандельштама. Это прекрасное детское чувство. Потом вам будет смешно и весело вспоминать...
КНЯЗЕВ. Потом? В том-то и дело, Анна Андреевна, потом уже ничего нет и не будет. Мне предстоит вернуться в полк, где никто меня не ждет. Мои друзья здесь. Но здесь я кто? Бездарный любовник и бездарный поэт.
АХМАТОВА. О, нет! Это тяжкое состояние, я знаю. Но если удастся вам его пережить, вы будете еще счастливы и гениальны.
КНЯЗЕВ. Простите, поверить не в силах. И жить!
АХМАТОВА. С Мандельштамом мы решили здесь поужинать. Присоединяйтесь к нам.
КНЯЗЕВ. О, благодарю, Анна Андреевна! Но это я вас всех, моих друзей, приглашаю на прощальный ужин.
АХМАТОВА. Это сегодня?
КНЯЗЕВ. Да. Сегодня кстати интимный вечер, гостей не будет.
АХМАТОВА. А Ольга Афанасьевна с Судейкиным?
КНЯЗЕВ. Не знаю. Боюсь и жду, как обреченный на смерть.
АХМАТОВА. Это тоже в итоге плодотворное чувство для поэта, Всеволод.
Хор обегает комнаты, сзывая всех к столу, накрытому в гостиной. Являются Пронин, Петров, Кузмин, Цыбульский с двумя музыкантами, Князев, Ахматова, Мандельштам в сопровождении Хора.
Входят Ольга Глебова и Судейкин; волнение Князева доходит до предела.
КНЯЗЕВ (к музыкантам). Николай Карлович! Друзья! Не в услугу, а в дружбу сыграйте «Вальс погибающих на всех парусах» Ильи Саца.
В исполнении трио звучит «Вальс погибающих на всех парусах» Ильи Саца. Хор кружит вокруг Князева, которого не удержать, он словно бросается в море.

                                     Сцена  3

Высокая лесистая местность у Красного Села... Весенний день... Всадник несется над ущельем, как над бездной, конь  встает на дыбы и останавливается... Всадник вскакивает на землю, плетью отгоняет коня, - это Всеволод Князев.  
КНЯЗЕВ. Не стану спрашивать: «Быть или не быть?». Смешно. Ответ один. В ученьях иль в сраженьях только пот и кровь... О, жизни скука смертная! Ужели тяжелей небытие, забвение, безвестность? Век героев в прошлом. И век поэтов тоже. Уйти. Исчезнуть.
Звучит выстрел.
За деревьями Хор и фигурки Глебовой и Ахматовой в простых платках. Это на кладбище.
АХМАТОВА. Пусть Хор споет нашу песню. Я ее сплела, как венок на могилу поэта...
                                   ХОР
Высокие своды костела
Синей, чем небесная твердь...
Прости меня, мальчик веселый,
Что я принесла тебе смерть -

За розы с площадки круглой,
За глупые письма твои,
За то, что, дерзкий и смуглый,
Мутно бледнел от любви.

Я думала: ты нарочно -
Как взрослые хочешь быть.
Я думала: томно-порочных
Нельзя, как невест, любить.
..............................................

И смерть к тебе руки простерла...
Скажи, что было потом?
Я не знала, как хрупко горло
Под синим воротником.

Прости меня, мальчик веселый,
Совенок замученный мой!

Смоленское кладбище с фигурками Глебовой и Ахматовой.
Отзвуки «Реквиема» Моцарта.

                                     Сцена  4

Эмблема кабаре «Бродячая собака», как занавес, свивается. На стенах в гостиной афиши «Русских сезонов» в Париже... Хор девушек и юношей в современных одеждах, составляя публику, рассматривает афиши; здесь все действующие лица, кроме Ольги Высотской и Всеволода Князева.
ГЛЕБОВА. Что ты любишь балет, понятно. Ты гибка и пластична, как балерина.
АХМАТОВА. Не балет я люблю, а поэзию танца, вот как танцует Анна Павлова, лебедь наш непостижимый... Или Карсавина...

                                   ХОР
Балет из Франции пришедший
В Париж вернулся, как нездешний,
Поэзией Востока полн,
Как море из летучих волн,
С игрой русалок и дельфинов,
Иль Павловой, в полете дивной,
Или Нижинского прыжки -
И вдохновенны, и легки!
Не Петипа, его уроки
Творит, как гений танца, Фокин.
И музыка, чья новизна
Ликует негой, как весна.
Явилось русское искусство,
Как счастья сладостное чувство!

Сцена среди зала обозначена голубым ковром XVIII века и настоящими деревянными амурами того же века при канделябрах, а также выложена зеркалами и окружена гирляндами живых цветов...
СУДЕЙКИН. Невиданная интимная прелесть!
ПРОНИН. Сам восторгается тем, что сотворил. Ты прав. Знаешь, нам нужна сцена побольше и зал. Но интимная обстановка XVIII века здесь, в нашем подвале, ничем не заменима, как балерина, кавалер ордена Бродячей собаки.
СУДЕЙКИН. Она!
Выходит Карсавина в легком платье, как с рисунка с натуры С.Ю.Судейкина.
Музыка - трио на старинных инструментах, включая клавесин.
ПРОНИН. Прима-балерина «Русских сезонов» в Париже Тамара Карсавина!
Рукоплескания, как шум дождя.
У сцены клетка, сделанная из настоящих роз; в ней сидел Амур, который при появлении балерины Карсавиной оживает, и она выпускает, ко всеобщему восхищению, живого ребенка-амура...
Звуки клавесина, напоминающие жужжание пчел на лугу весной...
КАРСАВИНА танцует «Французский карнавал, или Домино» («Добрые кукушки» и «Колокола острова Киферы») Куперена.
Публика, судя по возгласам многочисленная, стонет, вздыхает от восторга и рукоплещет...
ГОЛОСА. Очаровательно! Умопомрачительно хорошо! Чудесно!
Во время выступления танцовщицы основные действующие лица исчезают, а с завершением танца предстают в маскарадных костюмах, на первый взгляд, то ли как зрители XVIII века, то ли как актеры.
Хор выстраивается.
ЛАРА. Декорация и танец несравненной Карсавиной были столь чудесны, как волшебство, что, кажется, стены и своды подвала раздвинулись, вечер наш будет иметь продолжение как бал-маскарад, когда театр и жизнь сливаются в реальность, сиюминутную и вечную.
Все приходит в движение.

                                       Сцена  5

Бал-маскарад. Хоровод масок в непрерывном движении - под звуки то польки, то вальса, то марша... Корифей, Пигмалион, раб, Галатея, Афродита в сопровождении Хора сатиров и нимф...
КОРИФЕЙ. Мы в хороводе масок первейшие лица, не правда ли?
РАБ. Разумеется, если я раб первейших лиц из подвала, то есть Элизиума.
ПИГМАЛИОН. Я царь Кипра, острова Киприды.
АФРОДИТА. Ну, а я кто, всем известно. Достаточно на меня взглянуть...
ПИГМАЛИОН. О, Афродита!
ГАЛАТЕЯ. Пигмалион! Кажется, вы влюблены в меня, Галатею беломраморную, ожившую для любви?
ПИГМАЛИОН. Безумно. Смотри, кто это? Очень похожа на тебя, тоже в белоснежной тунике с пурпурными нитями орнамента.
ГАЛАТЕЯ. Я думаю, перед нами Сафо.
АХМАТОВА  в маске, в сопровождении Недоброво, звучит ее голос откуда-то сверху:
                
Целый год ты со мной неразлучен,
А как прежде и весел и юн!
Неужели же ты не измучен
Смутной песней затравленных струн, -
Тех, что прежде, тугие, звенели,
А теперь только стонут слегка,
И моя их терзает без цели
Восковая, сухая рука...

Доктор Дапертутто (Мейерхольд) с арапчатами, которые бросаются апельсинами...  
                            ДОН ЖУАН (ГУМИЛЕВ)
Моя мечта надменна и проста:
Схватить весло, поставить ногу в стремя
И обмануть медлительное время,
Всегда лобзая новые уста.

А в старости принять завет Христа,
Потупить взор, посыпать пеплом темя
И взять на грудь спасающее бремя
Тяжелого железного креста!

И лишь когда средь оргии победной
Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
Испуганный в тиши своих путей,

Я вспоминаю, что, ненужный атом,
Я не имел от женщины детей
И никогда не звал мужчину братом.

ГУМИЛЕВ. Все так. Только две последние строки не совсем точны.
ДОН ЖУАН. Кто ты такой?
ГУМИЛЕВ. Твоя тень, или твое изображение в зеркале. Если ты имел женщин, значит, и они имели кое-что от тебя. Просто ты их бросал, прежде чем они обнаруживали последствия.
ДОН ЖУАН. Пожалуй.
ГУМИЛЕВ. И братом может назвать тебя всякий мужчина, с которым ты, ведая о том или нет, распил вино из одной и той же бутылки.
ДЛН ЖУАН. О, дьявол!
Две маски - Ольга Высотская и Алиса - следят за Дон Жуаном, узнавая в нем Гумилева.
АЛИСА. Ольга, это ты?
ОЛЬГА. Алиса!
АЛИСА. Куда ты исчезла?
ОЛЬГА. Я, как Чайка у Чехова... Я - Чайка... Не то...
АЛИСА. Боже милосердный!
ОЛЬГА. Все хорошо. У меня растет превосходный малыш. Но это тайна.
Дон Жуан смотрится в зеркало.
ДОН ЖУАН. Кто там?
ГУМИЛЕВ. Это ты - «как лунатик бледный».
ДОН ЖУАН. В него стреляют?
Эхо выстрела со вспышкой света проносится под сводами подвала.
ОЛЬГА. Что это?
АЛИСА. Должно быть, фейерверк.
ОЛЬГА. Нет, это виденье его судьбы.

 АХМАТОВА  в сопровождении Недоброво ( ее голос):

Верно, мало для счастия надо
Тем, кто нежен и любит светло,
Что ни ревность, ни гнев, ни досада
Молодое не тронут чело.
Тихий, тихий, и ласки не просит,
Только долго глядит на меня
И с улыбкой блаженной выносит
Страшный бред моего забытья.

Два немолодых актера изображают Фауста и Дон Кихота.
СЕРАФИМ. С кем бы мне тут сразиться? А, вижу! (Бросается, обнажая шпагу, на изображение Панталоне на стене.)
ГАВРИЛА. Это всего лишь комический актер, милейший Дон Кихот, как ты да я, да целый свет.
СЕРАФИМ. Допускаю, вы комический актер, доктор Фауст.
ГАВРИЛА. Нет, я трагический актер. Продать душу дьяволу ради познания...
СЕРАФИМ. Ради соблазна вкусить все радости бытия...
ГАВРИЛА. О коих вы понятия не имеете...
СЕРАФИМ. Как не имею? А Дульсинея, дама моего сердца?
ГАВРИЛА. Дульсинея? Нет, только Елена достойна любви и поклонения.
Дон Кихот, обнажая шпагу, бросается на Фауста.
Кузмин в образе «принца эстетов» в цилиндре и с тростью прогуливается в сопровождении двух молодых поэтов. Он тростью вмешивается в поединок Дон Кихота и Фауста.
КУЗМИН. Смотрите-ка! Два самых нелепых образа в мировой литературе, превзошедших в славе всех героев древности...

Высокая фигура в плаще и маске - это тень Князева... Она возникает где-то в вышине и, как птица, опускается на пол прямо перед Галатеей.
ГАЛАТЕЯ. Кто ты? Дух?
КНЯЗЕВ. О, Коломбина!
ГАЛАТЕЯ. Я Галатея. А ты Пьеро?
КНЯЗЕВ. Говоришь, Галатея, а знаешь Пьеро. Ты Коломбина, моя неверная возлюбленная.
ГАЛАТЕЯ. Дьявол!
КНЯЗЕВ. О, нет! (Указывает вдаль.) Там его бал!
И тут проступает бал мертвецов, что замечает Хор девушек и юношей и в тревоге сбегается.
                     
                                   ХОР
При блеске электрических свечей
Прозрачна кожа до костей.
Но жемчуга и бриллианты
Блистательны, как латы
У рыцарей без глаз,
У дам покров - лишь газ.
Иль это сумрак ветхий
    Паучьей сетки
Из склепов и могил?
И свет для них не мил,
Когда весь мир - гробница
И жизнь им только снится,
Великолепие в былом
Восходит дивным сном.

ЕВГЕНИЙ. Не бойтесь бала мертвецов! Ведь это синема. Там выход царский...
ТАТА. Пускай красутся преважно.
ЛАРА. Они на нас, как паутина.
ЕВГЕНИЙ. Всего лишь блики света.
ЛАРА. Нас ловят, словно в сети. Не пьют ли нашу кровь?
ЛИКА. А мне легко-легко. Взлетаю, как пушинка. И свет я вижу...
ЛАРА. Стой! Тебя уносит смерть. Бал мертвецов - то паутина прошлых лет и дней, былого интерьер из глубин зеркал... Мы здесь у грани бытия земного.
ТАТА. О, Сивилла, что там видишь?
ЛАРА А Мишу Лозинского я вижу с Данте Алигьери. Поэт ведет его по кругам Ада... А там Чистилище! И свет нездешний Рая...
МАНДЕЛЬШТАМ (с посохом). Смысл виденья ясен.
ГОЛУБАЯ МАСКА. А я?
ЛАРА. Елизавета Юрьевна, не надо.
ГОЛУБАЯ МАСКА. Я не боюсь будущего.
ЛАРА. Матерь Мария, я тебя вижу в огне.
ГОЛУБАЯ МАСКА. В Аду, что ли?
ЛАРА. Всемирной войны.
МАНДЕЛЬШТАМ ( с посохом). Не все ль равно, когда и как, конец один. Не в том поэтов слава. Нет горше смерти - в безвестности времен исчезнуть. Лишь слово - твой удел!

Хор девушек и юношей вереницей кружит, устанавливая границы между маскарадом и балом мертвецов, хотя это в большей мере всего лишь зеркальные отражения маскарадных образов.
ЕВГЕНИЙ. О, нет! Жильцам могил опасно воскресать. Опасно - для живых. Для юных. Мы пляской жизни вытесним всю нежить из теней прошлого...
ЛАРА. На сцену, где жизнь они вновь обретут, как на картинах Серова или Сомова!

              ХОР
Мы в жизнь вступаем ныне
В таинственной пустыне
Из наших грез и снов,
И мир пред нами нов.
Мы юность, юность века
И образ хрупкий человека,
А будет новый век,
Каков с ним человек.
Пойдем заре навстречу...
Разверзлись стены, гаснут свечи...
Театр - игра? Нет, жизнь, друзья!
И Елисейские поля,
Элизиум теней и вечность,
Всей жизни этой бесконечность!

Стены и своды исчезают и возникают виды Петербурга с небесами в перистых облаках в сиянии белой ночи. А Хор и хоровод масок словно вступает в карнавальное шествие.

 © Петр Киле             2006 г.



« | 1 | 2 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены