Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Очаг света. Трагедия.

                                АКТ  III

                               Сцена 1

Дворец Медичи. Кабинет Лоренцо. Он полулежит на низком кресле у камина; на письменном столе бронзовые лампы; полки с книгами, греческие рельефы, ларцы с камеями, - уют и уединенная тишина.
Еще один стол, низкий, со стульями. Здесь Полициано, Пико и Фичино.

Л о р е н ц о. Нас остается все меньше и меньше. Раньше мы съезжались за городом, чтобы на приволье вести беседы, совершать продолжительные прогулки и затевать пирушки, - это были наши заседания и труды.
Ф и ч и н о. О, какая была счастливая мысль устроить жизнь по типу Платоновской академии! И осуществить ее вполне, благодаря Козимо и Лоренцо. Когда старый Козимо подстригал свой виноградник на вилле Кареджи, он приглашал меня, еще совсем юного, читать ему из Платона и играть на лире. С этого все и началось. Увы! На одном из таких чтений из Платона Козимо испустил дух.
Л о р е н ц о. В самом деле? Мне бы так.
П о л и ц и а н о. Да, друзья мои! Какое наслаждение испытывал я всякий раз, когда видел, что ты и мой Пико так сходитесь в чувствах и во вкусах, и когда я думал, что я для вас не менее дорог, чем каждый из вас друг другу. Мы составляли одно, работая из всех наших сил в науке, побуждаемые не корыстью, а любовью. Пико предан церковной науке и сражается против семи врагов церкви; более того, он служит посредником между твоим Платоном, который остается всегда твоим Платоном, и Аристотелем, который остается всегда моим Аристотелем. Ты сумел превосходно облечь Платона в латинское платье, а также всех старых платоников, и ты обогатил их обильными комментариями.
Ф и ч и н о. Не без помощи Лоренцо! И это была больше, чем дружба, это была любовь. Скажу больше: мы любили друг друга в Боге и Платоне.
П и к о. А я вот что могу сказать по этому поводу. Человеческая любовь, то есть любовь к чувственной красоте, у некоторых более совершенных людей приводит к тому, что они вспоминают о некоей совершенной красоте, которую их душа уже видела до того, как была погружена в тело; и тогда в них поднимается невероятное желание вновь увидеть ее, и для того, чтобы достичь этой цели, они отступают, насколько только могут, от тела, таким образом, что их душа приобретает свое первоначальное достоинство, сделавшись во всем владычицей тела и ни в чем ему не подчиняясь... Потом от этой любви, возрастая от совершенства к совершенству, человек достигает и такой ступени, что, соединяя свою душу во всем с умной природой и из человека сделавшись ангелом, весь воспламенившись этой ангельской любовью, - как материя, воспламененная огнем и превратившаяся в пламя, возвышается до самой высшей части, - так и он, очистившись от всей грязи земного тела и превратившись благодаря любовной силе в духовное пламя, воспаряя даже до умопостигаемого неба, счастливо успокаивается в руках первого Отца.
Л о р е н ц о. Боюсь, никто из нас, может быть, кроме тебя, Пико, не превращался в ангела даже в те мгновенья озарений, когда дело доходит до экстаза. Разве что фра Савонарола? Недаром он слышит то, что вещает Господь Бог, как уверяет.
П и к о. Я понимаю вашу иронию, милый мой друг.
Л о р е н ц о. Пико, это не моя ирония и не твоя. Она присутствует в мифологии греков, да и в Священном писании, в аттической трагедии, не говоря о комедии. Да и название поэмы Данте, помимо воли поэта и его почитателей, разве не ироническое, "Божественная Комедия"?
П о л и ц и а н о. Да, здесь чувствуется что-то кощунственное. Не бывает ли так всегда, когда теология излагается языком поэзии?
Л о р е н ц о. Пико, постучи, пусть подадут вам ужин. А я, как видите, не в силах быть ни хозяином, ни есть. Плохи мои дела, без шуток. Я всерьез подумываю об исповеди. Стучи же!
П и к о (отодвинув резной щит, стучит). Навел страху, охота нам будет ужинать.
Л о р е н ц о. Вы здоровы. А здоровый человек даже больше ест, если что-то его беспокоит.

Со скрипом некий механизм подает снизу из кухни блюдца с сыром, хлебом, фрукты, мед и молоко, что гости привычными движениями переносят на столик.

П о л и ц и а н о. Я бы выпил вина, но не стоит нарушать традиций. Фра Савонарола...
Л о р е н ц о. Давайте отдохнем от Савонаролы хоть в этот вечер?
П и к о. Принято.

                           Входит Микеланджело.

Л о р е н ц о. Кстати ты пришел, Микеланджело. Мне пришла в голову мысль, друзья, очиститься его барельефом "Богоматерь с Иисусом и Иоанном".

Микеланджело уходит и вносит с грумом барельеф, который устанавливается для обозрения.

Ф и ч и н о. О, цели твои высокие, Микеланджело! Садись по ешь, покуда все заняты созерцанием.
М и к е а а н д ж е л о (усаживаясь за столик). Какие же у меня цели, Фичино?
Ф и ч и н о. Мне кажется, я угадываю. Человек старается сохранить свое имя в памяти потомства. Он страдает оттого, что не мог быть прославляем во все прошлые времена, а в будущем не может иметь почести от всех народов и от всех животных. Он измеряет землю и небо, а также исследует глубины Тартара. Ни небо не представляется для него слишком высоким, ни центр земли слишком глубоким... А так как человек познал строй небесных светил, и как они движутся, и в каком направлении, и каковы их размеры, и что они производят, то кто станет отрицать, что гений человека (если можно так выразиться) почти такой же, как у самого творца небесных светил, и что он некоторым образом может создать эти светила, если бы имел орудия и небесный материал...
М и к е л а н д ж е л о. Если бы иметь.
Ф и ч и н о. Человек не желает ни высшего, ни равного себе и не допускает, чтобы существовало над ним что-нибудь не зависящее от его власти. Это - состояние только одного Бога. Он повсюду стремится владычествовать, повсюду желает быть восхваляемым и быть старается, как Бог, всюду.
М и к е л а н д ж е л о. Это я понимаю. Вы напомнили мне мои сны и грезы, что обыкновенно настигали меня летом в деревне.
Л о р е н ц о (с улыбкой). Мы все на этом выросли.
П о л и ц и а н о. В самом деле! Богоматерь, а скульптура твоя, Микеланджело, чисто греческая.
П и к о. Безусловно. Это - как "Битва кентавров". Веков христианства будто не бывало! Как ты этого достиг? В твоей богоматери и героизм, и возвышенность творений древних греков.
П о л и ц и а н о. Да он язычник!
М и к е л а н д ж е л о. Почему язычник? Я просто не думал, не хотел никому подражать - ни древним, ни новым. Я хотел сделать свое.
Л о р е н ц о. Друзья, Микеланджело добился синтеза греческого и христианского начал. По сути, это одно без веков разрыва и вражды. Вы должны это видеть особенно ясно: ведь вы всю жизнь только и старались примирить Платона с Христом.
Ф и ч и н о. А Савонарола снова вносит разрыв и вражду.
Л о р е н ц о (вздохнув). Это как бросить камень на барельеф.
Ф и ч и н о (с раскаяньем). И попасть в тебя.
П и к о. Лоренцо Великолепный, выслушай меня. Я подумал об исповеди... Я бы с особым трепетом исповедовался перед ним, фра Джироламо; он бы прожег мою грешную душу насквозь, зато бы я возродился и вознесся в небо ангелом.
П о л и ц и а н о. И мне в голову приходила подобная мысль. Лоренцо! Если он, зная о тебе все лишь понаслышке, выслушал бы тебя, он бы простил тебя и не просто по сану священнослужителя, который отпускает грехи всем, а постигнув твою душу, как мы, и вы бы помирились?!
Л о р е н ц о. Савонарола - фанатик. Он решит, что одолел меня. А я, каков был, таким и умру. У меня, как у всякого человека, есть прегрешения, но отнюдь не там, где он их видит. Но если я отправился к королю Ферранте, зная, что он, с благословления папы, либо сам по себе, может расправиться со мной, что же мне не сойтись с монахом, в котором видят святого? Только придет ли он?
П и к о. Придет! Я призываю его по вашей воле?
Л о р е н ц о. Сейчас? А я хочу еще повеселиться на карнавале. (Рассмеявшись, вздрагивает.)

Микеланджело и Пико подхватывают его с креслом и уносят в спальню. Полициано и Фичино уходят за ними.

                                Сцена 2

Дворец Медичи. Спальня. Лоренцо полулежит в постели, опираясь спиной о подушки. Полициано и Фичино сидят в креслах с книгами в руках. Входит Пико.
В соседних комнатах идет подготовка к карнавалу, оттуда слышны смех и голоса.

П и к о. О, как он гордо начинал! Я вижу, как гордыня и суета захлестывает Рим и оскверняет на своем пути все, что ни встретит, - Рим теперь стал размалеванной, тщеславной шлюхой! О Италия, о Рим, о Флоренция! Ваши мерзостные деяния, нечестивые помыслы, ваш блуд и жадное лихоимство несут нам несчастье и горе! Оставьте же роскошь и пустые забавы! Оставьте ваших любовниц и мальчиков! Истинно говорю вам: земля залита кровью, а духовенство коснеет в бездействии. Что им до Господа, этим священникам, если ночи они проводят с распутными женщинами, а днем лишь сплетничают в своих ризницах! Сам алтарь уже обращен ныне в подобие торговой конторы. Вами правит корысть - даже святые таинства стали разменной монетой! Похоть сделала вас меднолобой блудницей. Если бы вы устыдились своих грехов, если бы священники обрели право называть своих духовных чад братьями! Времени остается мало. Господь говорит: "Я обрушусь на ваше нечестие и злобу, на ваших блудниц и на ваши чертоги".
Л о р е н ц о (с усмешкой). Он уже здесь?
П о л и ц и а н о. Савонарола прав. Но, о, бедные женщины!
Ф и ч и н о. Но разве не Бог сотворил Еву, соблазнившую Адама? Правда, с помощью дьявола.
Л о р е н ц о. Наш грех в том, что мы не понимаем Божьего промысла. Но постигает ли его Савонарола?

Раздаются смех и голоса; приоткрываются двери, и входят две фигуры в легких древнегреческих одеяниях, два изваяния - девушки неописуемой красоты и юноши. Пантомима.

П о л и ц и а н о. Галатея и Пигмалион.
Л о р е н ц о (оживляясь). Превосходно!
П и к о (загораясь, обретая всю прелесть своей красоты). Кто эта девушка?
Ф и ч и н о. Галатея, как легко догадаться по пантомиме.
П и к о. Нет, я не об образе, а о девушке. Грация, прелесть, красота, еще мною не виданные нигде!
П о л и ц и а н о. Пико, это ожившая статуя.
Г р у м (показываясь в дверях). Ваша светлость, фра Джироламо Савонарола.
Л о р е н ц о. Пусть входит. А вас прошу удалиться, самые чудесные создания, какие я только видел. Пигмалион, спрячь Галатею подальше от глаз молодого графа, чтобы он не отступился, как Юлиан-отступник.

Две фигуры, застигнутые монахом у входа, застывают на миг и исчезают. Входит Савонарола, в капюшоне словно никого не видя, кроме больного в постели.

С а в о н а р о л а. Ты звал меня, Лоренцо де Медичи?
Л о р е н ц о. Звал, фра Савонарола. Усаживаетесь, святой отец.

Савонарола, откидывая капюшон, открывает лицо: горящие черные глаза, худые щеки, крупные ноздри большого горбатого носа, твердый подбородок с выступающей нижней губой.

С а в о н а р о л а. Чем могу служить тебе?
Л о р е н ц о. Я хочу умереть в мире со всеми. (Жестом руки снова приглашает монаха присесть.)
С а в о н а р о л а (опускаясь на краешек кресла). Много ли у тебя врагов?
Л о р е н ц о. Никогда не знаешь, сколько у тебя друзей и врагов, пока не обрушивается несчастье. Когда Пацци при участии архиепископа Сальвиати и кардинала Рафаэлло, с благословления папы, нанесли удары кинжалами по моему брату Джулиано и по мне, возмущение и гнев обуяли Флоренцию, и я, еще не придя в себя, узнал о расправе над заговорщиками, что, впрочем, в порядке вещей. Если бы Пацци взяли верх, крови пролилось бы еще больше. Кто захватывает власть силой, должен поддерживать ее насилием, то есть стать что называется тираном. Но папа объявил меня тираном, и фра Савонарола повторил те же обвинения.
С а в о н а р о л а. Это не похоже на исповедь.
Л о р е н ц о. Да, конечно. Это прелюдия к исповеди, если вы готовы меня выслушать.
С а в о н а р о л а. Я готов выслушать всякого, а Лоренцо де Медичи прежде всего, поскольку от его воли, ума и сердца зависит  благо или беды многих.
Л о р е н ц о. Как ныне, от воли, ума и сердца фра Савонаролы. Скажите, святой отец, разве пророчества не чужды нашей религии?
С а в о н а р о л а. Я было поклялся воздержаться от пророчеств, но голос в ночи сказал мне однажды: "Безумец, разве ты не видишь, что твои пророчества - воля Всевышнего?" Вот почему я не могу, не имею права замолкнуть. И я говорю вам: знайте же, неслыханные времена близки, страшные беды вот-вот грянут!
Л о р е н ц о. О конце света вопиют уже тысячу лет, приурочивая пророчества и всевозможные ужасы к концу всякого столетия. Но самое прискорбное, страшные бедствия обрушиваются то и дело. Вы объявили: "Гнев Божий испытает на себе вся Италия. Ее города станут добычей неприятеля. Кровь рекой разольется по улицам. Убийство будет обычным делом. Заклинаю вас: раскайтесь, раскайтесь, раскайтесь!" Бедная Италия уже много столетий терпит эти страшные беды. Флоренция поднялась, вопреки всевозможным бедствиям, стала светочем всей Италии, а вы призываете кару и на нее. Да, вы призываете кару на этот дом, на все семейство Медичи, на все произведения искусства, какие собраны здесь. Но таких домов во Флоренции две-три сотни, это оплот и украшение города, да это сам город. Это прекрасный город, другого такого нет во всей Италии.
С а в о н а р о л а. Он будет воистину прекрасным, когда мы сделаем его Божьим городом.
Л о р е н ц о. Да, да, вы объявили меня величайшим злом Флоренции и предсказываете скорый крах власти Медичи, более того, свержение римского папы. Кто же будет во главе Флоренции и церкви? Вы, Савонарола?
С а в о н а р о л а. Не я на исповеди, а вы, ваша светлость. Закончим с прелюдией. Но готовы ли вы к исповеди? Вы все еще здесь во всех помыслах, а не перед Господом Богом. Должен объявить, что для прощения необходимы три условия: упование на бесконечную милость и благость Божью, исправление допущенного зла или завещание этого сыновьям и, третье, возвращение флорентийскому народу свободы.
Л о р е н ц о. И вы, святой отец,  с прелюдией.  Я уповаю, как всякий христианин, на милость и благость Божью. Что касается исправления допущенного зла, я склонен думать, речь идет о кассе Приданого, о деньгах, вносимых бедными жителями в городскую казну с тем, чтобы их дочери всегда располагали приданым, без которого ни одна тосканская девушка не может и мечтать о замужестве, и эти-то деньги, каковые я всегда множил из своего состояния, как множил доход монастыря Сан Марко, по вашему утверждению, я потратил на кощунственные манускрипты и произведения искусства, открыв первую в Европе публичную библиотеку, да еще на устройство омерзительных вакханалий, превращая тем самым народ Флоренции в добычу дьявола, так вы честите веселые карнавалы. Вас ввели в заблуждение, фра Джироламо. А теперь о возвращении флорентийскому народу свободы. А есть у меня власть отнимать свободу у народа или отдавать? Вы, очевидно, предлагаете отказаться мне от права голоса гражданина республики, от своего участия в жизни города, от своего ума и смысла жизни? А кто займет мое место? Вы, фра Савонарола? Да вы первый покуситесь на флорентийскую свободу, в условиях которой Тоскана расцвела, как ее прекрасная природа, и Флоренция превратилась в очаг света для всей Европы!
С а в о н а р о л а (вскакивая на ноги и накидывая на голову капюшон). Тираны неисправимы, ибо объяты гордыней. Не будет тебе, Лоренцо де Медичи, от меня отпущения грехов. Адский огонь тебя ждет. (Выбегает вон.)

Лоренцо, весь обессилев, замирает. Пико, Полициано, Фичино стоят в оцепенении. Входит врач.

Л о р е н ц о (отмахиваясь от него). Не знаешь, плакать или смеяться. Пророк! Не сознает, что, сокрушив Медичи, он окажется в руках тех, кто отправит его на костер. Но, Пико, взовьется ли он в пламени, став ангелом, в небо, сомневаюсь.

      Все невольно смеются, что называется с мурашками по коже.

                                 Сцена 3

Сады Медичи, разубранные для карнавала, который уже идет в городе и на площади у Собора, куда ворота открыты.
Входят три женщины в масках в сопровождении двух мужчин в масках.

                 1-я  м а с к а
Нам можно ли зайти в Сады Медичи?
                 2-я  м а с к а
Ворота ведь открыты, значит, можно.
                 3-я  м а с к а
Для всех желающих. Лоренцо щедр
И любит веселиться сам со всеми.
                 4-я  м а с к а
Но слышал я, он болен и серьезно.
                 5-я  м а с к а
Да, правда. Все ж затеял карнавал
В Садах напротив церкви он недаром.
                 4-я  м а с к а
Да, это вызов фра Савонароле.

Два молодых человека, одетых изысканно, в красных масках, в сопровождении свиты.

            1-я  к р а с н а я  м а с к а
Да лучше заколоть его кинжалом.
            2-я  к р а с н а я  м а с к а
Кого?
            1-я  к р а с н а я  м а с к а
           А, понял я намек в вопросе.
Ну, он и так, как объявил пророк,
Уж при смерти.
            2-я  к р а с н а я  м а с к а
                            Как это человечно!

  С площади прокатывается многоголосое "У-у!"

           1-я  к р а с н а я  м а с к а
         (возвращаясь назад к воротам)
Я слышу голос; узнаю его,
Елейно-истеричный, как у женщин.
На площадь вышел сам Савонарола.
           2-я  к р а с н а я  м а с к а
Да, капюшон и сутана - костюм,
Конечно, карнавальный.
           
           1-я  к р а с н а я  м а с к а
                                              У престола
Всевышнего монахам предпочтенье?
           2-я  к р а с н а я  м а с к а
Монахиням ведь тоже.

Входят молодые люди в шляпах, украшенных шарами, эмблемой дома Медичи, в синих масках.

                            1-я  с и н я я  м а с к а
                                          Черта с два!
Им не до шуток. Мор, землетрясенье,
Еще потоп, - они в великом страхе!
           2-я  с и н я я  м а с к а
Пускай молились бы, постились бы
       И о пол били лбы.
       А тщатся нас спасти.
       О, Господи, прости!

Публика, покидая площадь, входит в Сады; из павильона выходит Хор мужчин и женщин в карнавальных костюмах и масках.
Трубы. Музыканты на террасе и на лужайках.

                    Х о р
     В паросском мраморе таился,
     Идеей чистою лучился
          Девичий лик во сне,
     Прелестный, милый по весне.
     Узрел его ваятель; смело
     Он воссоздал благое тело
     Невиданной досель красы,
     Из света будто и росы.

Контессина и Микеланджело изображают статуи Галатеи и Пигмалиона; лица, как и тела, словно мраморные, совершенные по линиям и красоте, они в легких древнегреческих одеяниях.

               1-я  м а с к а
Пигмалион и Галатея?
               2-я  м а с к а
                                          Чудо!
               3-я  м а с к а
Так это статуи?
               4-я  м а с к а
                             Из самых древних.
               5-я  м а с к а
Одеты для приличья?
               4-я  м а с к а
                                       В самом деле!
Савонароле, кажется, в насмешку.
                   Х о р
     Как Бог-творец, он создал чудо
     И восхитился сам, покуда
           Не понял, что влюблен
           В живую прелесть он,
     Как бы усопшую, не в силах
           Ток крови вызвать в жилах.
     Но велика его любовь,
     И в красоте вскипает кровь.
     И к жизни вызвана, смелея,
     Глядит с улыбкой Галатея,
               Как с ложа сна
            Прелестная жена.
         (Пускается в пляску.)
             К о н т е с с и н а
Искусный мастер! Жизнь вдохни в меня,
А то вовек я мраморной останусь.
Мне холодно, и ты дрожишь, я вижу.
          М и к е л а н д ж е л о
Нет, это дрожь от пыла, я люблю
Созданье рук моих, души и сердца.
             К о н т е с с и н а
Ты любишь не меня, а идеал.
           М и к е л а н д ж е л о
Да, идеал, воссозданный резцом
Из мрамора и света, что таится
Издревле в камне первых дней творенья.
             К о н т е с с и н а
Но кто вдохнет в чудесный мрамор жизнь?
           М и к е л а н д ж е л о
Когда любовь - стремленье к красоте,
То с красотой рождается любовь;
Вот кровь по жилам заструилась негой,
Живительною негою любви.
             К о н т е с с и н а
О, да! О, миг, столь сладостно чудесный!
Как взор твой нежит, призывая к жизни,
И я ль не отзовусь на зов любви?

Две юные девушки, одетые, как знатные испанки, в сопровождении отца и матери.

             1-я  и с п а н к а
Здесь кто-то шепчется.
             2-я  и с п а н к а
                                          Дуэт влюбленных
И я давно уж слышу, будто эхо,
Несущееся из глубин веков.
             1-я  и с п а н к а
Глаза живые! Это вижу ясно.
             2-я  и с п а н к а
Ну, значит, оживают изваянья,
Как в древности бывало, говорят.
            1-я  и с п а н к а
Одеть лишь стоит статуи, и жизнь
В них тотчас и затеплится, скажи?
              2-я  и с п а н к а
Вот девы я, ты юноши коснись!
Живая плоть!
              1-я  и с п а н к а
                          А, ну-ка, пощекочем.

Контессина и Микеланджело, переглянувшись, мерно, как едва ожившие статуи, идут к лужайке, где танцуют, как все.

               П о э т
Пигмалион и Галатея спелись
На удивленье.
            Б о г о с л о в
                          В роль вошли. Во вкус.
            Х у д о ж н и к
Жених ведь бродит где-то здесь, все ищет
Невесту, а ее-то не узнать!

          В ворота вбегают куртизанки, как от погони.

            1-я  к у р т и з а н к а
Из ада, чем грозил монах, мы в рай
Попали.
            2-я  к у р т и з а н к а
               Только нас там не хватало!
            3-я  к у р т и з а н к а
Огни и свечи, звезды в вышине,
И музыка, и танцы, вместо схваток
Поспешных, карнавальных, на лету,
Когда все влюблены вокруг в веселье,
Пусть барыш не велик, зато всем в радость.

Входит монах, то семеня ногами, то подпрыгивая, позванивая веригами.

             1-я  к у р т и з а н к а
Он здесь!
          1-я  к р а с н а я  м а с к а
                 Кого милашка испугалась?
             1-я  к у р т и з а н к а
О, черт за нами гонится. Спасите!
          2-я  к р а с н а я  м а с к а
Да, это же Маруффи, полоумный;
Как пес, пуглив и лается истошно,
Но не кусается. Ведь он блаженный.
          1-я  к р а с н а я  м а с к а
Надень ты маску и сойдешь, пожалуй,
За благородную.
           (Протягивает маску.)
             1-я  к у р т и з а н к а
                               За благородство,
Что получу еще?
           1-я  к р а с н а я  м а с к а
                               Ну, просто танец
В садах Медичи стоит дорогого.
             1-я  к у р т и з а н к а
Тем более гоните-ка монету,
И с вами мы сыграем в благородство.
           2-я  к р а с н а я  м а с к а
Поймала, вишь, на слове. Не глупа.
             1-я  к у р т и з а н к а
За ним вы будете. Повеселимся
Мы нынче всласть. А в пост грехи замолим.
                М а р у ф ф и
  (словно нарочно потешая публику, поет)
         От Кипридиных сетей
              И от стрел Амура
         Не спасают клобуки,
              Четки и тонзура.
          За единый поцелуй
               Я пойду на плаху,
          Нацеди же мне вина,
               Доброму монаху.
          Не боюсь святых отцов;
               Знаем мы законы:
          В Риме золотом звенят, -
               И молчат каноны.
          Рим - разбойничий вертеп,
                Путь в геенну торный.
          Папа - Божьей церкви столп,
                Только столп позорный.
                   С и в и л л а
          Да ты, я вижу, еретик!
          И за безбожный свой язык, -
                Какая честь монаху, -
                Ты угодишь на плаху.
                Да, вижу, не один,
          С тобой твой друг и господин.
          Геенной огненной уж веет,
          Горят с веревками на шее!
                А души сквозь огонь
                Уносятся, как вонь.
                  М а р у ф ф и
         То-то смеху, то-то смеху!
         Веселитесь на потеху
                Дьяволу в аду.
         Я туда не попаду.
                   Г о л о с а
         Ну, монах, не зарекайся.
         Ты лишь кайся, кайся, кайся!
                  М а р у ф ф и
                В масках зло таится
                И, как змея, гнездится,
          Завораживая всех
                На соблазн и грех.
          Стыд невинности утрачен,
                Блуд идет за счастье.
                    Г о л о с а
          Не суди о том, монах,
          Что тебе внушает страх.
                Закружившись в пляске,
                Отдаемся ласке
           Упоения мечтой,
           Утоленья красотой.

Смех вокруг пугает монаха, и он поспешно удаляется.

                       Х о р
         Флоренция - цветок Тосканы
         В саду Италии прекрасной!
         И лучезарен вешний день
         Игрой волшебной в светотень.
         
         В уродстве терпя тяжкий гнет,
         Лишь в совершенстве жизнь цветет,
         Благоуханна и беспечна,
         Как феникс, возрождаясь вечно.
         
         Пигмалион и Галатея!
         Творить - пустая ли затея?
         Сзывая муз на пышный пир,
               Творим мы новый мир!
                (Пускается в пляску.)
             К о н т е с с и н а
Чудесный сон! Но мне пора.
          М и к е л а н д ж е л о
                                                    Куда?
             К о н т е с с и н а
О, чудный день и вечер! Как из детства,
Когда все радость жизни и любовь.
         М и к е л а н д ж е л о
А будет ночь, вся в звездах в вышине,
Как в юности, из пламени любовной.
Ведь юны мы и взрослые впервые,
Рожденные любовью в красоте
Для славы и бессмертия навеки.
             К о н т е с с и н а
И будет утро, страшный миг разлуки
С прекрасным миром юности моей,
Как смерть, пред жизнью новой...
         М и к е л а н д ж е л о
                                                         И желанной
Для девушек, я думаю.
             К о н т е с с и н а
                                           Конечно.
В нас память матери вновь оживает;
Страшась, стремимся к возрожденью мы,
Как ты из камня высекаешь вечность
Для славы и бессмертья своего.
                Л о р е н ц о
 (снимая маску, в лавровом венке Поэта)
Прекрасно, милые! В костюмах чудных
Вы роли разыграли, как актеры,
Каких в Садах Медичи не видали.
И впрямь Пигмалион и Галатея,
Из древности явившиеся здесь!
Хвала вам! Я забыл о хворях было
И наслаждался радостью творца,
Причастный к сотворенью новой жизни,
Расцветшей во Флоренции прекрасной
И светом озарившей всю Европу.
Я счастлив и уж ночи не боюсь.
(Пошатывается и поднимает руку, как знак, по которому в Садах вспыхивает фейерверк, вызывающий восторг у публики.)

                                Сцена 4

Вилла Кареджи. Две-три комнаты, в одной из них спальня. В камине горят поленья. Лоренцо лежит на кровати, исхудалый и слабый; у его изголовья духовник крестит его и отходит; подходят Полициано и Пико.

Л о р е н ц о (улыбнувшись). Вы здесь? Все здесь. Устали не меньше меня. Да мне легче, уже не держусь за жизнь. Пусть придет Пьеро.
               
Грум уходит и заглядывает в комнату, где у сестры сидит Пьеро. Безмолвная сцена.
В спальню входит слуга с подносом и поит больного с ложечки теплым бульоном.

П о л и ц и а н о. Я вижу, ты с удовольствием глотаешь бульон. Радует тебя земная пища?
Л о р е н ц о (беззаботно). Как любого умирающего. Мне надо набраться сил, чтобы прочитать лекцию сыну.

                Входит Пьеро. Слуга уходит.

П и к о. Лоренцо?
Л о р е н ц о. Нет, друзья, вы оставайтесь. У меня нет секретов. Если я не доскажу, - голос ослабеет, засну на полуслове, мало ли, - вы угадаете ход моей мысли. (Сыну.) Пьеро, сын мой, дом Медичи сохраняет первенство во Флоренции уже три поколения - от Козимо, деда моего, и отца моего Пьеро, деда твоего, величие нашего дома лишь возрастало. Но ты должен помнить, что Флоренция - республика, а это значит, необходимо учитывать интересы всех граждан, а не выгоды какой-то части, какую бы важную роль она ни играла. Собственно в этом единственно заключается наша задача, цель, долг. Обладая богатством и влиянием, у нас есть возможность вносить меру, равновесие, гармонию как в жизнь частную, так и общественную. Медичи стремились не просто к первенству; имея все, мы заботились лишь о благе государства, а не о собственных интересах, но если ты станешь думать прежде всего о себе, то можешь остаться один, без власти, ибо власть тебе дает и при том добровольно Флоренция. Ведь у тебя не будет ни должности, ни титула, ни наследственного права, как у герцогов и королей, - и тираном быть не дадут, поскольку, если где есть свобода, то только во Флоренции, что бы там ни говорили наши недруги. Уф!
П и к о. Прекрасно, Лоренцо!
П о л и ц и а н о. Это в самом деле целая лекция об идеальном государе и идеальном государстве, реально воплощенном во Флорентийской республике.
Л о р е н ц о. Но, Пьеро, боюсь, меня не понял.
П ь е р о (опускаясь на колени у кровати и заливаясь слезами). Мне в самом деле трудно тебя слушать, отец, у смертного одра.
Л о р е н ц о. Прости, сын! В неспокойное время ты остаешься один во главе дома Медичи. Как сестра? Ее свадьба пусть состоится в срок, только без излишней пышности, впрочем, как пожелают Ридольфи, а тебе ведь надо еще утвердиться в том высоком положении, какое занимал наш дом. Флоренция подвержена настроениям, и к скорби с раскаяньем, и к веселью, и к мужеству склоняется всецело, но основной ее тон - созидание, и свободы нет вне созидания. В этом и суть флорентийской свободы, или "революции гуманизма", как я называю. (Закрывая глаза, раскрывает ладонь, словно протягивая руку сыну.)

        Пьеро хватает руку отца, вздрагивая от рыданий.

П ь е р о. Отец!
Л о р е н ц о. Поди к сестре. И пришли прислугу, я хочу попрощаться со всеми.

Пьеро уходит, жестом веля груму у двери собрать прислугу, и вновь усаживается в кресле у сестры.

К о н т е с с и н а. Как  он?
П ь е р о. Прочел целую лекцию. Слаб только голос, а в глазах свет и ум, что всегда меня в нем пугало.
К о н т е с с и н а (выглядывая в полуоткрытую дверь). Микеланджело! О нем никто не вспомнил.
П ь е р о (поднимаясь на ноги). Отец призвал прислугу попрощаться.
К о н т е с с и н а. Микеланджело - не из наших слуг. Джованни его встретил. (Невольно рассмеявшись.) Боже! Как ему нравится быть кардиналом!
П ь е р о. Он вообразил почему-то, что непременно  станет папой.
К о н т е с с и н а. Почему бы и нет? Он моложе меня. У него еще целая жизнь, чтобы подняться до престола.
П ь е р о. Там все собрались у двери.
К о н т е с с и н а (выбегая). Он умер!
П о л и ц и а н о. Он умер. Он умер, как жил.
П и к о. Светоч Флоренции погас!
М и к е л а н д ж е л о. Контессина.
К о н т е с с и н а. Микеланджело.

 Пьеро заступает ему дорогу, оборачиваясь к нему спиной, и Микеланджело, сделав шаг назад, уходит.



« | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены