Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Очаг света. Трагедия.

                             АКТ  IV

                            Сцена 1

Вилла Пико делла Мирандолы. Обширный кабинет с окнами на склоны гор и долину: шкафы для книг и несколько столов, заваленных книгами и рукописями. У камина с горящими поленьями на кушетке в изнеможении лежит Пико в белой рубашке и красных рейтузах.

П и к о. В конце концов, мне показалось, я понял, почему человек самый счастливый из всех живых существ и достойный всеобщего восхищения и какой жребий был уготован ему среди прочих судеб, завидный не только для животных, но и для звезд и потусторонних душ. Невероятно и удивительно! А как же иначе? Ведь именно поэтому человека по праву называют и считают великим чудом, живым существом, действительно достойным восхищения. (Со вздохом.) Все те же мысли, какие мне не дали высказать. Я затоптался на месте.

             Входит горничная, которую Пико зовет Диотимой.

Д и о т и м а. Граф, вы велели никого не впускать к вам; говорить, что вас нет дома, уехали во Флоренцию или в Болонью. Но пришли ваши старинные друзья.
П и к о. Мои старинные друзья. О, премудрая!
Д и о т и м а. Они обеспокоены тем, что вы не отвечаете на их письма, а посыльные нам не верят, что вас нет дома. Научите, как получше мне соврать, чтобы они поверили.
П и к о (приподнимаясь). Соврать? Моим лучшим друзьям?
Д и о т и м а. Вы прекрасно понимаете, это я сказала нарочно. Вы вконец истощили тело, и душа уже еле-еле держится в нем.
П и к о. Я к этому и стремился, пусть душа улетит в небо.
Д и о т и м а. Это непременно случится рано или поздно, для этого и стараться не надо. Иногда мне кажется, что вы вконец истощили душу, а телом вы по-прежнему молоды и прекрасны.
П и к о. О, премудрая! Что ты хочешь сказать?
Д и о т и м а. Здесь противоречие. Я не хочу сказать, что вам лучше бы по-прежнему наслаждаться всеми радостями жизни, но вам больше пристало быть философом, чем монахом.
П и к о. Заглядываться на тебя?
Д и о т и м а. Женщине всегда приятно, когда на нее заглядываются. Да и приняли меня в горничные разве не потому, что вам приятно видеть мое лицо, мое тело, мои руки?
П и к о. Я допустил тебя в свои покои для испытания себя. Если мне случалось следить невольно за твоими движениями, исполненными грацией и искушением, если мне случалось в полудреме от усталости помышлять о прелестях и соблазнах твоего молодого тела, я принимался бичевать себя.
Д и о т и м а. Было бы из-за чего! Вот и довели вы себя, граф, до такого состояния, когда у вас нет сил ни заглядываться на хорошенькую девушку, ни помышлять о чем-то большем. Вам лучше? Лучше вашей душе? Я не говорю о теле, оно ослабло до последней степени. Вы уже очень больны, как говорит доктор, и долго, простите за откровенность, не протянете.
П и к о. Как долго?
Д и о т и м а. Если прямо, а вы сами приучили говорить меня начистоту, совсем не долго, совсем ничего, еще до снега.
П и к о. А снег в горах уже выпал.
Д и о т и м а. Значит, совсем ничего не осталось. Попрощайтесь с друзьями.
П и к о (усаживаясь на кушетке). Пусть подадут нам ужин сюда. И самый отменный!
Д и о т и м а. А вам?
П и к о. Будет пирушка!

Горничная вспыхивает от радости, Пико, поднявшись, осторожно обнимает ее, любуется ее смущением и целует в лоб. Та выбегает и впускает Полициано и Фичино, весьма озадачив и развеселив их своим видом.

П о л и ц и а н о. Пико!
Ф и ч и н о. Ваше сиятельство!
П и к о (опускаясь на кушетку в изнеможении). Простите, что я заставил вас ждать.
П о л и ц и а н о. Ты еще не отвечал на наши письма.
П и к о. Простите! Труд моей жизни "О Сущем и Едином" поглощает все мои силы, а времени уже не остается. Уже совсем ничего.
П о л и ц и а н о. Кажется, Диотима изо всех сил помогает тебе?
Ф и ч и н о. Она подняла тебя на ноги! А сказала, что дела твои плохи.
П и к о. Что вы подумали? Любовное томление, даже помысел о том утомляет меня больше, чем болезнь тела.
Ф и ч и н о. Пико, ты болен? А я думал, все это шутка, - пост и истезания плоти. Я, помимо прочего, врач по образованию. Я вижу, друг мой, ты болен. Какое лечение назначил тебе доктор?
П и к о. Стану я его слушать. Он знает мое тело не лучше, чем мой духовник - мою душу. Если он мне предложит драгоценнейшее средство - толченый алмаз и жемчуг, как Лоренцо Великолепному прописали, приму, конечно, чтобы в алмазном венце предстать перед Господом Богом.

Диотима с помощью служанок вносит столик, уставленный яствами и вином.

П о л и ц и а н о. Да ты, Пико, решил задать пир, как в благословенные времена!
П и к о. Разве сегодня не 7 ноября?
П о л и ц и а н о (переглянувшись с Фичино). День рождения Платона!
Ф и ч и н о. Или смерти. Но этот день мы всегда отмечали со дня основания Платоновской академии.
П и к о (поднимая бокал). Один запах вина мне кружит голову. О, божественный Платон!
Ф и ч и н о. Ты воистину бессмертен!
П о л и ц и а н о. Как и Аристотель!

             Все, развеселившись, закусывают.

П и к о. Что в мире происходит? По правде, я давно не выходил из дома.
Ф и ч и н о. А говорили, что ты уехал в Болонью.
П о л и ц и а н о. В Болонью уехал Пьеро.
П и к о. Пьеро?
П о л и ц и а н о. Пьеро де Медичи, если ты не знаешь, изгнан из Флоренции. Дворец Медичи разграблен толпой.
П и к о. Как?!
Ф и ч и н о. Два года, как умер Лоренцо Великолепный. Пьеро возбудил против себя всех - и Савонаролу, и партию Веспуччи, то есть "бешеных" из знати. А все началось с празднества, со свадьбы Контессины, пышность которой превзошла все мыслимые границы, будто Пьеро - великий государь, более великий, чем его отец. Народ не принял этой безумной роскоши, а Савонарола лишь подливал масла в огонь.
П о л и ц и а н о. А тут король Франции Карл VIII перевалил через Альпы со своей армией, чтобы утвердить свои наследственные права на Неаполитанское королевство.
П и к о. Об этом я слышал.
П о л и ц и а н о. Пьеро отказался пропустить французскую армию через наши земли. Такое решение он принял самолично. Карл в отместку принялся разорять наши земли, обещая дойти до Флоренции.
П и к о. Да, это же еще весной было.
П о л и ц и а н о. Весной все началось. А Пьеро до осени не предпринял ничего для защиты наших земель, а затем отправился к Карлу на поклон. Он обещал уступить ряд крепостей по побережью, Пизу и Лехгорн и заплатить 20 тысяч флоринов, если Карл минует Флоренцию со своей армией. Народ возмутился, Синьория объявила об изгнании Медичи пожизненно и отправила к Карлу делегацию, в которую вошел и Савонарола.
П и к о. И фра Савонарола?
Ф и ч и н о. Он уже давно вмешивается в дела государства.
П о л и ц и а н о. Карл в начале, я думаю, лишь пугал флорентийцев. Зачем ему воевать еще и с нами, когда ему предстоит завоевывать Неаполитанское королевство? Но, видя раздоры во Флоренции, потребовал уже 120 тысяч флоринов контрибуции и две крепости по побережью, с чем пришлось смириться флорентийцам. Зато Медичи изгнали, Флоренция обрела свободу.
П и к о. Да здравствует свобода! (Поднимаясь на ноги, пошатывается и роняет бокал, который, опрокинувшись, разбивается.)

Полициано подхватывает Пико и усаживает на кушетку.

Ф и ч и н о. Боюсь, со свободой обстоит также. Партия Веспуччи, как и Пьеро, лишилась поддержки народа, и теперь сторонники Савонаролы задают тон в Синьории.
П и к о (подавленный). Разве это плохо?
Ф и ч и н о. Что бывает в Италии всякий раз, когда папа, набирая войско, вмешивается в мирские дела?
П о л и ц и а н о. Наш милый каноник переменил свое отношение к фра Савонароле.
Ф и ч и н о. Он поступил бесчеловечно, не по-христиански с Лоренцо Великолепным. Разве вы это не видели? Он не мог его спасти, но ускорил его смерть. Теперь он торжествует победу. Но, подумайте, над кем? Над бедным Пьеро? Нет, над прекрасной Флоренцией, красоту и достоинство которой он не любит. И над тобой, Полициано. Пико, он хочет поступить в монастырь Сан Марко чернецом.
П и к о. Это я понимаю.
Ф и ч и н о. Как это ты понимаешь, Пико? Ты искал единую истину во всех религиях и философских учениях всех времен и народов, но замкнул свою жизнь в узких пределах проповедей Савонаролы, христианского благочестия и покаяния, где нет места твоей гениальности. Здесь ли истина? Или вся истина?
П и к о. Истина в Боге.
Ф и ч и н о. Богов много. Истина - в разуме, который присутствует во всем, и в нас.
П и к о. С этим я согласен.
Ф и ч и н о. Ты еще говорил: "Вне философии - нет человека". Разве ты не поставил себя вне философии, замкнувшись в религии со своим покаянием? А насколько было бы плодотворнее и веселее для тебя и для всех, если бы ты наслаждался жизнью, как прежде, как молодость и красота велит, и писал за несколькими столами одновременно великий труд "О Сущем и Едином"!
П и к о (хватаясь за голову). О, дьявол! Замолчи! У меня уже нет сил выбраться из этой бездны немощи и смирения перед разложением и тленом. Мне говорят, я истезал не тело, а свою бессмертную душу, и вот она изнемогла. (Дергает за шнур звонка.)

          Входит Диотима. Полициано и Фичино встают.

Д и о т и м а (шепотом). Оставьте нас. Пусть позовут доктора. Впрочем, не надо.
П и к о (улегшись на кушетке с помощью Диотимы). Не уходите, мои старинные друзья! Никакого непотребства не увидите, кроме смерти. О, как ты прекрасна, мадонна! (Не находит себе места.) Приподними меня. Сядь рядом.

Диотима усаживается на кушетке, Пико мечется на ее коленях.

П и к о (как в бреду). Пусть наполнит душу святое стремление, чтобы мы, не довольствуясь заурядным, страстно желали высшего, а также добивались (когда сможем, если захотим) того, что положено всем людям. Отвергая земное, пренебрегая небесным и, наконец, оставив позади все, что есть в мире, поспешим в находящуюся над миром курию, самую близкую к высочайшей божественности.

       Полициано и Фичино слушают со слезами на глазах. Диотима поднимается, укладывая Пико, как ребенка, красота его вновь проступает, но уже пугающая своей безжизненностью.

                                 Сцена 2

Площадь Синьории. На фоне дворца Синьории с башней восьмигранная пирамида, сколоченная из досок, с пятнадцатью ступенями. Среди собирающейся публики Сандро Боттичелли и Леонардо да Винчи.

Л е о н а р д о (отпустивший бороду). Сандро! Я едва тебя узнал, дружище!
С а н д р о. Да, я похудел и состарился. А ты, Леонардо, все также красив, а годы наложили печать величия. Это значит, по-прежнему живешь в свое удовольствие, весь в трудах.
Л е о н а р д о. А что здесь происходит?

Дети в белых одеяниях и монахи-доминиканцы складывают на первой ступени шутовские маски, маскарадные наряды, парики, бороды и другие принадлежности карнавала.

С а н д р о. Давно же ты не был во Флоренции!
Л е о н а р д о. Я думал, попаду на карнавал.
С а н д р о. Флоренция, как красавица, весело проведшая молодость, замаливает свои грехи.
Л е о н а р д о. Как же Савонарола одолел Медичи? Разве все во Флоренции состарились и сделались набожными?

На следующих трех ступенях складываются вольнодумные книги. Голоса: "Книги Овидия! "Морганте" Пульчи! "Декамерон" Боккаччо!" Вздохи и смех.

С а н д р о. Не знаю, если бы не французский король, который свалился на нас, как снег на голову, знать сговорилась бы с папой и выдала Риму фра Савонаролу. Но случилось иначе, никак по Божьему соизволению. Пьеро изгнан. Синьория приняла проект демократизации управления, предложенный фра Савонаролой. Теперь он фактически правитель Флоренции.
Л е о н а р д о. Оно и видно.
С а н д р о. Дружище, если ты держишься в стороне, воздержись от замечаний.

Над книгами вырастает груда женского убора, зеркал и косметики под смех и улюлюканье публики.

Л е о н а р д о (миролюбиво и снисходительно). Сандро, ради Бога!
С а н д р о. Говорят, ты не веришь в Бога и поклоняешься Сатане. Я не думаю, что это так...
Л е о н а р д о. Помнишь, кто-то, кажется, Альберти, начинал свое сочинение или главу: "Бог, или природа..."? Не одно ли это то же, Сандро? Перед загадками природы я полон изумления.
С а н д р о. Нет, христианин истинный не скажет так.

Выше на ступенях складываются нотные листы, лютни, мандолины, карты, шахматы, мячики. Голоса: "О, зачем? Да, это все игры, которыми люди радуют беса!"

Л е о н а р д о. Сандро, ты разве не художник?
С а н д р о. С обращением я забросил живопись.
Л е о н а р д о. А чем же ты занимаешься?
С а н д р о. Я рисую, воспроизвожу видения Данте.

Выше на ступенях - соблазнительные картины, рисунки, портреты красивых женщин.

Л е о н а р д о. Сандро, у тебя есть деньги? Мне кажется, ты голоден и весь замерз.
С а н д р о. Леонардо, твоя картина "Леда", которой я некогда восхищался. Узнаешь?
Л е о н а р д о. "Леда".
С а н д р о. Я принес для костра анатомические рисунки. Пусть. А тебе не жаль?
Л е о н а р д о. Это не моя собственность. Мне жаль вот чего: я мог бы написать и Леду, и божественного лебедя куда лучше. Тогда кто бы отдал картину монахам.

На самом верху пирамиды - лики языческих богов, героев и философов из воска и дерева, покрытые краской под мрамор.

С а н д р о. Может быть, никто не отдавал, Леонардо, а дети забрали.
Л е о н а р д о. Дети?
С а н д р о. Вот эти в белых одеяниях из юношеской армии фра Савонаролы. Они сами решали, что греховно, а что нет.
Л е о н а р д о. Вряд ли это они знают. Грех не в вещах и явлениях, грех в нас.

На острие пирамиды при кликах публики устанавливается чучело - изображение дьявола, чудовищно размалеванное, мохнатое, козлоногое, похожее на Пана. Уже вечер. Звучат духовные гимны.
                      
                  Х о р
      Взяв три унции любви,
      Веры - три и шесть - надежды,
      Две - раскаянья, смешай
      И поставь в огонь молитвы;
      Три часа держи в огне,
      Прибавляй духовной скорби,
      Сокрушения, смиренья
      Сколько нужно для того,
      Чтобы вышла мудрость Божья!

Голоса: "Идут! Идут!" Дети в белых одеяниях молча несут на руках изваяние младенца Иисуса. Голос: "А младенец Иисус одною ручкою указывает на терновый венец, а другою - благославляет народ, нас". Идут монахи, клир, члены Совета, трубачи и булавоносцы.

                     Х о р
       Надежда, вера и любовь
       Вот что волнует вновь и вновь
                Благое сердце
          С отрадою, как в детстве.
          И вера вновь чиста,
          Как свет и красота
          Премудрости небесной
          В обители чудесной.
       Надежда одолеет скорбь
          Земную, и любовь
          Возносит нас до края
          Сияющего Рая!
 
На каменный помост, где собрались именитые граждане, поднимается фра Савонарола.

С а в о н а р о л а (высоко поднимая распятие). Во имя Отца и Сына и Духа Святого - зажигайте!

Четыре монаха подходят к пирамиде с горящими смоляными факелами и поджигают ее с четырех концов. Дым, пламя. Трубачи трубят. И над Флоренцией разносится колокольный звон. Пламя разгорается мгновенно, разлетаются обрывки листов, уносится в темное небо накладная борода, вызывая всеобщий хохот.

С а н д р о (весь в слезах, как многие вокруг). Леонардо, "Леда" в пламени воистину прекрасна и греховна, сгорает от стыда.
Л е о н а р д о. Рожать детей не стыдно. Что еще они там затевают?

Монахи устанавливают черный крест посредине площади; взявшись за руки, образуют три круга во славу троицы и пускаются в пляску, сперва медленно, потом все быстрее.

           Х о р  м о н а х о в
     Перед Господом пляшите
     И бегите со всех ног;
     Взявшись за руки, кружите,
     Будто с нами и сам Бог,
     С нами сын его, Спаситель,
     Значит, также Дух святой,
     Как голубка, утолитель
     Наших ран святой водой.
     Умилительны и нежны
     Мы, как дети, в простоте;
     Мы блаженны, мы блаженны,
     Мы блаженны во Христе!

         Публика невольно и вольно тоже пускается в пляску.

             Х о р  м о н а х о в
      О, пляши, пляши, пляши!
      Прочь гордыню человека
      И премудрость злую века
      Во спасение души!
      Не стыдитесь, покопайтесь,
      Грех повсюду, невпопад,
      И покайтесь, и покайтесь;
      Весь в слезах всяк будет рад.
      Умилительны и нежны
      К сыну Бога на кресте,
      Мы блаженны, мы блаженны,
      Мы блаженны во Христе!

Чучело беса на вершине костра возгорается. Брюхо, начиненное порохом, лопается с оглушительным треском. Столп огня и дыма взмывает в небо, а дьявол на горящем троне рассыпается. Крики, вой, смех.

Л е о н а р д о. Сандро! Вот это карнавал. Что ж ты плачешь?
С а н д р о. Ты не понимаешь, Леонардо. Мы блаженны во Христе.
 
Трубы и литавры. Колокола. Толпа издает неистовый вой и со смехом разбегается.

                                Сцена 3

Монастырь Сан Марко. Келья фра Джироламо Савонаролы. По углам груда книг и картин. Савонарола молится перед распятием. Раздается стук в дверь.

С а в о н а р о л а. Кто там? Это ты, Доменико? Входи.

                       Входит фра Доменико.

Д о м е н и к о. Монастырь осаждает толпа. Бросают камни.
С а в о н а р о л а (весь в своих мыслях). Что случилось? Испытание огнем затеяли францисканцы. Фра Джульяно первый предложил тебе войти в огонь вместе. Кто не сгорит, тот прав.
Д о м е н и к о. Да, я верил и верю: церковь Господня обновится, но после его кары; после кары Флоренция также обновится и возвеличется над всеми народами; неверные обратятся; отлучение Савонаролы от церкви папой Александром VI недействительно и неприемлющие отлучения сего не согрешают. С этой верой я бы вошел в огонь смело.
С а в о н а р о л а. Я все спрашиваю себя, что же случилось. Мы пришли на площадь Синьории, где был сооружен костер особым образом; ты собрался без малейшего колебания пройти через огонь, а Джульяно не явился. Синьория, одобрившая проведение испытания огнем, должна была привести его силой либо засадить в тюрьму, а народ между тем начал кричать и смеяться над нами.
Д о м е н и к о. То бешеные, то есть знать, которая любит все то же, что и Медичи, кроме самих Медичи, подговорила толпу.
С а в о н а р о л а. Изгнав Медичи с моей помощью, они уж думали, что пришли к вожделенной власти.
Д о м е н и к о. Они вновь взяли верх в Синьории, и теперь, используя возмущение народа, что чуда ему мы не явили, приняли решение изгнать вас из Флоренции. Вот принесли бумагу с приказом немедленно покинуть Флоренцию ради прекращения смуты и беспорядков.
С а в о н а р о л а. И в довершение всего разразился гром, и небо обрушилось на город ливнем. Разве это было не чудо? Почему? Брат Доменико, почему народ, те же две тысячи человек, которые записались еще третьего дня пройти через огонь, как и ты, вдруг притихли либо тоже превратились в бешеных?
Д о м е н и к о. Они надеялись на чудо, какое явите вы.
С а в о н а р о л а. Я?! Это я должен был пройти через огонь?
Д о м е н и к о. Вы писали папе, что можете сотворить чудо с воскресением из мертвых. Все ожидали от вас чуда спасения. А его не произошло.
С а в о н а р о л а. Нет, нет, постой, что ты сказал?
Д о м е н и к о. Синьория приказывает вам покинуть город немедленно.
С а в о н а р о л а. Покинуть? А почему они не передают меня папе, как тот велит, угрожая Флоренции отлучением от церкви?
Д о м е н и к о. Как слышно, из благородства. Но если мы не уйдем втайне, не исчезнем, нас либо растерзает толпа, что осаждает сейчас монастырь, либо арестует власть за ослушание.
С а в о н а р о л а. И выдаст папе?
Д о м е н и к о. Теперь их больше всего заботит пустая казна. Просят у папы согласия ввести вновь трехпроцентный налог на церковное имущество.
С а в о н а р о л а. Брат Доменико, покинуть Флоренцию - значит оказаться в руках святейшей инквизиции? Купцы есть купцы. Пусть нас судят во Флоренции. Народ вступится за нас.

        Входит без стука фра Сильвестро Маруффи.

М а р у ф ф и. Идет настоящее сражение! Нас побивают каменьями, а мы их - горящими свечками и крестиками.
Д о м е н и к о. Ну, ты, избранный сосуд благодати Божьей!
С а в о н а р о л а. Брат Доменико, зачем ты с ним так? Не время вам препираться.
Д о м е н и к о. Напрасно вы прислушивались к его бредням о землетрясениях и потопах. Ведь в Библии сказано, что потопа другого Бог не обещал. И кардинальскую шапку, предложенную вашей милости папой ради замирения, надо было принять, а не с гневом отвергать, - с тем, чтобы положить конец череде нечестивых кардиналов и пап. Иначе как с ними справиться и думать об обновлении церкви. А он, Маруффи, понес свою околесину, и вы ему поверили.
С а в о н а р о л а. Я должен был поверить Александру Борджиа, чтобы он меня в кардинальской шапке приласкал и отравил?
Д о м е н и к о. Бог бы спас.
С а в о н а р о л а (Маруффи). Братец, чем ты озабочен? Душа моя тоскует смертельно. Помолись Богу, да помоги мне.
М а р у ф ф и. А я знаю, что видения мои от Бога, а не от дьявола?
С а в о н а р о л а. Ну, ну.
М а р у ф ф и. А Сивилла сказала, что видит меня в пламени с веревкой на шее. Огонь! Огонь!
Д о м е н и к о (выбегая вон). Подожгли монастырь!
С а в о н а р о л а. Ну, ну, что еще там видишь?
М а р у ф ф и. Видит Бог, большущий крест, и висят на нем Мессия и два монаха.
С а в о н а р о л а. Мессия? Нет, кого там видишь?
М а р у ф ф и (рассмеявшись). Тебя! Ой! Горим! (Выбегает вон.)

                 Входят фра Доменико и стражники.

С т р а ж н и к. Фра Джироламо Савонарола и фра Доменико, по решению Синьории, вы арестованы. Вам лучше поспешить, иначе народ сокрушит монастырь и перебьет монахов, которые ценою жизни защищают вас, виновников смуты и беспорядков.
С а в о н а р о л а (перед распятием). Сподобимся Господу Богу Иисусу Христу, нашему спасителю, во всем - и в жизни, и в смерти. Аминь!

Стражники уводят арестованных; слышны озлобленные возгласы толпы: "Сотвори чудо, святой черт! На костер его! На костер!" и смех и плач.

                            Сцена 4

Вилла Марсилио Фичино в Кареджи. Летний вечер. В саду в беседке за столом сидит Фичино, тщедушный, невысокого роста, по летам старик, с живыми глазами и басисто-звучным голосом. Показывается девушка.

              Д е в у ш к а
О, дядя, ты заснул...
              Ф и ч и н о
                                    Нет, нет, я думал.
              Д е в у ш к а
Конечно, ты ведь и во сне весь в мыслях.
Там некий нищий бродит, словно ночи
Все ждет, чтоб к нам забраться на ночлег,
Не в дом, в сараи, в сад.
                 Ф и ч и н о
                                             Что ж хлеба дай.
               Д е в у ш к а
Я вынесла еды. Он рассмеялся,
Назвав по имени, вдруг прочь поплелся.
Но снова появился. Не узнаешь?

      Входит Сандро Боттичелли с видом нищего, с посохом.

                Ф и ч и н о
О, Сандро! Что с тобою приключилось
Еще такое? Шел пешком - куда?
Ты весь из неожиданностей соткан.
                С а н д р о
Куда глаза глядят, как говорят.
Но слезы застили мне свет и небо,
И я в краях родных, в прекрасный день,
Нежданно заблудился, как в лесу,
В лесу дремучем Данте Алигьери.
                Ф и ч и н о
Ты разве этот путь уж не прошел?
Да не однажды, вчитываясь в строки,
В рисунках воспроизводя виденье
Поэта дивного, с ним восходя
Из кругов Ада до земного Рая.
                 С а н д р о
Нет, я из Рая падал в бездны Ада,
Как Люцифер, восставший против Бога,
В чем суть всей этой жизни на земле.
                Ф и ч и н о
Ну, хорошо. Умойся и поешь.
И летний вечер посвятим беседам,
Как прежде, пусть осталось двое нас
Из Платонической семьи...
                  С а н д р о
                                                О, Боже!
Ты все витаешь в облаках и далях
Языческих времен? Его распяли!
Взошел он на костер!
                Ф и ч и н о
                                       Постой, о чем ты?
                 С а н д р о
О чем? Так, значит, ты и не слыхал?
                 Ф и ч и н о
Об испытании огнем - я слышал.
Все завершилось громом и дождем,
И чуда не дождались флорентийцы.
                  С а н д р о
И словно все взбесились. Верно, дьявол
Вновь овладел Флоренцией несчастной.
Подвергся нападенью монастырь
Толпою бешеных; и Синьория
Прислала стражников, как им в подмогу,
И брата Джироламо с Доменико,
Спасая будто, увели в тюрьму.
                 Ф и ч и н о
И выдали Савонаролу папе?
                 С а н д р о
О, пусть бы так! Нет, суд приговорил
Их к смерти вместе с третьим - фра Сильвестро,
Монахом полоумным, как в насмешку.
Костер сложили вновь у Синьории...
                Ф и ч и н о
Костер? О, Сандро, уж не бредишь ты?
Костер из книг, костер для испытанья, -
Костер еще для казни?
                С а н д р о
                                          Разум мой,
Быть может, пошатнулся, но известье,
Что я принес, услышишь отовсюду,
Едва покинешь тихий уголок,
Едва ты вступишь в город, весь в чаду
Горящей плоти жертвоприношенья,
Язычества жестокий отголосок.
                 Ф и ч и н о
И это во Флоренции? О, нет!
                 С а н д р о
Напрасно мы гордимся нашей верой;
Толкуя о добре, мы сеем зло.
Столб с перекладиной точь-в-точь, как крест,
И три петли, с цепями, чтобы тело
Не рухнуло, сгорая напоказ;
Внизу дрова, и площадь вся в истоме
Страданья, любопытства и злорадства.
                  Ф и ч и н о
Я словно вижу в потемневшем небе...
                  С а н д р о
Страдальцев вывели в рубище пыток,
Но благостных, готовых к смертной муке;
Всходили на помост, чуть спотыкаясь, -
То дети-инквизиторы им мстили,
Прокалывая пятки снизу им,
Под лестницей собравшись на забаву.
                  Ф и ч и н о
Опомнились, что зло творили с видом
Невинных ангелов? Савонарола,
Уж в чем, уж в чем, здесь совершил он грех.
                   С а н д р о
          (вскочив на ноги)
Мне жутко стало, как о том услышал
Из возгласов в толпе; я не поверил;
Но это подтвердилось; и толпа,
Что плакала на проповедях в церкви,
На площади стенала со злорадством,
Пока один - фра Доменико первый, -
Надев петлю, ногами сам повис;
Затем Маруффи, прокричавши что-то,
Подставил шею, словно в шутку это,
И звякнули вериги, звон могильный.
Висели двое, между ними петля
И цепи, вместо прежних мук гвоздей,
Для брата Джироламо; и взошел он
На лесенку, как к кафедре, всходил,
Ослабши от постов и бдений в трансе,
Чтоб в слове Божьем силу обрести, -
И тут, воззвавши к Богу, пошатнулся,
Повис с лицом ужасным мертвеца,
Восставшего нежданно из могилы.
                  Ф и ч и н о
Недаром он вселял в нас страх и ужас.
                  С а н д р о
И в этот миг костер уж разгорался.
И вдруг потух. Смятенье, ужас - чудо?!
                  Ф и ч и н о
А чудо лучше бы явить чуть раньше.
                  С а н д р о
Да, вспыхнул вновь огонь, и пламя выше,
Уж рубища горят, и волдырями
Плоть закипает, лопаясь при этом,
Как Данте описал о муках душ.
Тела, обугливаясь, опадали,
С кишками, как в насмешку, все наружу,
И головами в нимбе из волос,
Сгорающих, как искры звезд в ночи.
                  Ф и ч и н о
Довольно, Сандро! Вижу наяву
В вечернем небе крест и трех монахов,
Повисших в капюшонах, и зарю,
Прекрасную в Тоскане в эту пору.

 Девушка приносит поднос с ужином. Сандро, улыбнувшись, усаживается за стол и приступает к еде с беззаботным видом.

Савонароле было я поверил,
Как Пико и Полициано, ты,
Да и Лоренцо, - церковь в обновленьи
Действительно нуждается всемерном,
Но весь вопрос, в каком? В движеньи вспять,
С отказом от искусств и просвещенья,
Как в первые века? Благое дело
Пророчествами вскоре исказил;
Один он свят, другие все нечисты;
Не спорю, кто из нас не без греха;
Но, меру перейдя, он заблудился
В своих исканьях, целях и молитвах.
Гнев вызвав папы, он укрылся в стенах
Флоренции и вообразил, что город -
Отныне монастырь его и крепость.
Нам дорога свобода...
                  С а н д р о
                                       Все мираж!
                  Ф и ч и н о
Флоренция - мираж? Нет, красота,
Что явлена твореньями искусства,
И не к лицу устав ей монастырский,
Да это невозможно, слава Богу!
Я не прощу монаху смерть Лоренцо.
Больной, он мог подняться, как бывало,
А тут раскаяньем он утомил
Веселый свой, могучий дух, и умер.
Так, Пико - совершенный образец
По красоте, достоинству, уму, -
Извел себя постами, бичеваньем
В расцвете лет и сил. За что? За то,
Что был, как Феб, прекрасен и любим,
И гениален, просто юн и молод,
На радость Бога за свое созданье!
Полициано в маске карнавальной,
Уродливой до смеха, пел любовь
И красоту, - в чем каяться ему?
Но покаянье, точно грех, влечет
Невинных, лучших, подрезая крылья,
И меркнет свет, поэт у ног монаха,
Он в монастырь стучится для спасенья
Души своей, ну, то есть умереть.
Повлекши всех моих друзей в обитель,
Откуда нет возврата, о, монах,
Ты от Флоренции понес возмездье,
А не от папы, вам бы и случиться,
Но честь тебе воздали флорентийцы,
Своей лишившись, точно в наважденьи.
Но мир прекрасен, красота нетленна,
Флоренция вновь возродится, Сандро!
А с нею ты с картинами "Весна",
"Рождение Венеры". Вот где вечность,
О, пробудись, художник несравненный!
Возвеселись, возьми палитру, кисть,
Перед тобой Тоскана, рай земной,
Прообраз высших вдохновений Данте
И Сандро Боттичелли! Ныне кто ты?
                   С а н д р о
Я грешник.
                  Ф и ч и н о
                     Им же нет числа, о Боже!
Вернись к искусству, Сандро. Ты великий
Художник флорентийский. Высшей славы
На свете не бывает, и душа
В ней обрела бессмертие навеки.
                   С а н д р о
Уж не понять мне это. Где мой посох?
         (Поспешно уходит в ночь.)



« | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены