Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Влюбленные маски. Комедия.

                   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ.

                         Сцена 1.

Квартира Бенуа-старших. На сцене комнаты, в которых Шура Бенуа принимает своих друзей, зто его «красная» комната, вроде гостиной и кабинета, и как бы отдельно спальня, где стоит красный шкаф с фолиантами по архитектуре, и «чертежная», - справа, очевидно, идут столовая и комнаты семьи Лансере, откуда иногда слышны детские и женские голоса; слева - иногда проступают гостиная с роялем и кабинет отца. На стенах картины и акварели, семейные портреты, выделяется портрет Камиллы Альбертовны в юности - прекрасное тонкое лицо с грустно-серьезным выражением, в котором трудно узнать располневшую с возрастом женщину, лишь в глазах та же серьезность и грусть, с улыбкой проступающая прелесть доброты и нежности.

Шура Бенуа у себя один; он достает из-за книг, из укромного места, конверт с записками, открытками и письмами.
БЕНУА (про себя). Пора решиться. (Зажигает свечу и подносит к пламени по записочке.) Случайные записочки и всякую мелочь с засохшими цветами я сжег почти сразу, как мы расстались, и я пустился, как и сказать иначе, в загул. На студенческом балу в залах Дворянского собрания, куда я явился отнюдь не для флирта и танца, а был приглашен в число распорядителей празднества, я увидел в дверях мою, уже не мою, Атю. Она с улицы вошла в роскошном платье Марьи Карловны, перешедшем ей, да не в карете приехала, просто прибежала с соседнего дома, где поселилась ее сестра. Студенческий бал рядом, как пропустить? Я встретил Атю как одну из важных особ и провел в зал, усадил в первом ряду, не выходя кстати из роли одного из распорядителей, и она держалась рассеянно; после концерта на танцы не осталась, хотя обожает танцы, и я выбежал проводить ее до дверей дома. Кроме обычных слов, ничего не было сказано. Значит, безвозвратно, как наша юность. Да и слышно, Атя выходит замуж. Марья Карловна нашла сестре жениха из Москвы...

Легкий стук в дверь, входит Камилла Альбертовна. Сгорает последняя записка.
КАМИЛЛА. Пока ты один... Чем здесь пахнет?
БЕНУА. Увядшими цветами. Я их сжег. Опять мурашки? (Растирает ей спину.)
КАМИЛЛА. Не знаю, что это такое, но ощущение мурашек по всему телу после второго приступа все усиливается. Ничего страшного. Ведь у меня наследственная болезнь Кавосов - грудная жаба.
БЕНУА. Но наследственные хвори не скоротечны. С весенним теплом все пройдет, ты будешь снова здорова, как всегда. Я не помню, когда бы ты болела, а мне ведь уже двадцать лет.
КАМИЛЛА. Некогда было болеть. А теперь, когда у твоих братьев и сестер свои семьи, а тебе двадцать, студент, я словно готова расслабиться, да не удается. А сил все меньше. (Неожиданно для самой себя добавляет.) Знаешь, я устала и, куда деваться, буду рада успокоиться.

В ее глазах, блуждавших по комнате, появляется совершенно новое выражение какого-то ожидания или прислушивания. Сын с испугом обходит ее.

БЕНУА. В церковь не хочешь заглянуть со мной?
КАМИЛЛА. Зачем? Да, боюсь, поздно. Вот на Вербной я заглянула к тебе, с пучком веток вербы, в 11 часов ты еще спал, постегала тебя по своему обычаю: «Верба хлест, бьет до слез».
БЕНУА (забегав вокруг матери). О, как я обрадовался! Словно мне пять или семь, как запомнилось впервые, ты разбудила меня, касаясь лица вербой. И особенно меня поразило веселое выражение твоего лица и то, что ты с утра была в выходном платье, застегнутом у ворота любимой моей брошкой в виде цветка анютины глазки.
КАМИЛЛА. Как ты сказал? Любимой моей брошкой? Да, просто с утра я принарядилась, чтобы прокатиться на коляске, не все же сидеть взаперти. День был на редкость ясный, на небе ни облачка. Но даже прекрасная весенняя погода оказалась мне не силам. Аппетит пропал. Я просто слегла.
БЕНУА (снова растирает спину матери). Папе пришлось созвать консилиум.
КАМИЛЛА. Ну, что консилиум? Я снова на ногах. И мне на ногах легче, чем лежать в постели. Там кто-то пришел. Это к тебе пришли. (Уходит.)

Входит Костя Сомов. Он кажется более юным, чем Бенуа, хотя на семь месяцев старше его; молчалив и сдержан из-за неуверенности в себе; оживляясь, глядит с детской улыбкой и смеется тоже детским смехом. Из частной гимназии К.И.Мая, где он учился вместе с Димой Философовым, Валечкой Нувелем и Шурой Бенуа, ушел раньше времени, чтобы поступить в Академию художеств.

БЕНУА. Костя! Молодец, что пришел.
СОМОВ. Шел мимо.
БЕНУА. Из казарм?
СОМОВ. Нет, с воинской повинностью я покончил... (С детской улыбкой торжества.) ... так же, как и с гимназией, раньше времени, чтобы ничто не висело над душой.
БЕНУА. Значит, из Академии художеств, где мне показалось жутко, как в казармах.
СОМОВ. Ты привык с детства играючи учиться у отца и брата...
БЕНУА. А в твоем распоряжении была картинная галерея Эрмитажа...
СОМОВ. То-то и оно.
БЕНУА. Что?
СОМОВ. Воспитав с детства вкус на великих шедеврах, я прямо в отчаянье от всего, что делаю. И во мне зреет убежденье, что я полный бездарь.
БЕНУА. Нет, конечно. Да и рано судить. Я вот не впадаю в отчаянье от того, что бью баклуши, поступив в Университет, а в душе зреет убеждение, что хочу быть художником. Надо просто дозреть. И кружок мы затеяли, чтобы сообща дозреть, а там уж каждый из нас определится.
СОМОВ. В общем, конечно, ты прав.

Входят Дягилев и Дима Философов, продолжая некий разговор, но теперь больше взглядами и какими-то знаками. Дягилев обменивается рукопожатием с Бенуа.
ДИМА. Костя? Сколько лет, сколько зим! (Потянувшись обнять и поцеловать, однако, воздерживается от нежностей.)
СОМОВ. Дима, да мы виделись на премьере «Пиковой дамы».
ДИМА. Да! Но в нашем кругу мы давно не виделись.
ДЯГИЛЕВ (приподнимая голову с легким поворотом). Костя Сомов? Это ваш отец - хранитель Картинной галереи Эрмитажа? Друг детства Димы. Я о вас наслышан.
БЕНУА (Диме). Он что ревнует?
ДИМА. Сережа ревнив на первенство вообще.

Входит Нувель, щегольски одетый, и также галантно здоровается со всеми.
БЕНУА. Скалон и Калин подойдут ли, не знаю. Левушка в последнее время настолько преуспел с акварелями и завел не без помощи Альбера знакомства среди знати, что ныне он путешествует по Европе.
НУВЕЛЬ (берет колокольчик и звонит). Заседание объявляю открытым.

Откуда-то проносятся звуки оркестра. В ходе обсуждения оперы «Пиковая дама» Чайковского время от времени начинают звучать отдельные места, с проступающими как бы в яви образами на сцене.

БЕНУА. С премьерой «Пиковой дамы» повторилась та же ситуация недопонимания и неприятия, как и со «Спящей красавицей».
НУВЕЛЬ. Увы! «Прекрасное - трудно», говорили древние.
БЕНУА. Даже Митя Пыпин...
НУВЕЛЬ. Племянник Чайковского!
БЕНУА. Пыпин за день до премьеры раздобыл клавир, еще не поступивший в продажу, но, проиграв музыку дома, остался недоволен ею, пришел ко мне вечером и даже всю оперу в целом охаял, делая исключение только для арии Лизы на Зимней Канавке («Ночью и днем»). (Изображая Пыпина.) «Это еще туда-сюда, - конфузясь бормотал милый Митя, - а остальное все повторение уже слышанного; да и чего еще от Чайковского ожидать, он исписался, выдохся, он повторяется!»
НУВЕЛЬ. То же твердит большинство причастных к музыке людей как в Петербурге, так и в Москве.
ДЯГИЛЕВ. Чайковского недолюбливают за то, что он держится в стороне от «кучки» и будто ближе к Западу. А все потому, что он лучший из русских композиторов.
БЕНУА. На премьере все мы были. Со мной рядом сидел Валечка, музыкант во всех отношениях почище меня...
НУВЕЛЬ. Ты в живописи знаток и в архитектуре...
БЕНУА. Публика аплодировала любимым артистам, но не было бурных оваций по адресу композитора: его не вызывали с обычным у нас в таких случаях неистовством. Напротив, в антрактных разговорах в коридорах Мариинского театра и в фойе слышалось все, что угодно, кроме восторга.
НУВЕЛЬ. Зато Шура обезумел от восторга, и мне доставалось от него всякий раз, когда он замечал, что я «недостаточно реагирую»... на сцены в спальне графини...
БЕНУА. В частности, он ничего не понял в хоре приживалок, даже шепнул мне с досадой: «Ну, это уже совершенно глупо», тогда как именно это «славление» старушками своей вернувшейся с бала благодетельнице сразу показалось мне особенно удачной «находкой».
ДЯГИЛЕВ. Почему?
БЕНУА. Ничего так не вводит в ужас всей следующей сцены, как эта ласковая, заискивающая, чуть плясовая по ритму песенка, в которой, однако, уже слышится нечто погребальное - нечто похожее на причитание плакальщиц.
ДЯГИЛЕВ. Верно, черт возьми!
БЕНУА. Надо, впрочем, отдать справедливость Валечке (которого я тут же в гневном шепоте обозвал дураком и болваном), что после сцены смерти графини он отказался от своей презительной позы и в дальнейшем вполне разделял мое восхищение.
СОМОВ. Значит, и его проняло. Однако, как он снес «дурака и болвана»?
БЕНУА. Он не снисходит до таких пустяков. Иначе, чего доброго, обидевшись, и Чайковского отверг. И Чайковский, я думаю, не снисходит до всевозможных упреков в его адрес. Говорят, что сюжет нелеп и что он не подходит для оперы, находят на каждом шагу промахи против хорошего вкуса и т.д. Особенно же меня бесят отзывы прессы своей сдержанностью, в которой сквозит полное, почти презрительное неодобрение, вместо восторга и благодарности. Или снисходительное одобрение, что оскорбляет хуже всякой брани.
ДЯГИЛЕВ. Что говорить, Бенуа всем нам вымыл голову.

К музыке и пению на сцене, как в ночи, возникают виды Санкт-Петербурга в духе картин Сомова, Бенуа, Лансере и Остроумовой, а будущие мирискусники словно прогуливаются во времени.

БЕНУА. Что же касается меня, то в мой восторг от «Пиковой дамы» входило именно такое чувство благодарности. Через эти звуки мне действительно как-то приоткрылось многое из того таинственного, что я чувствовал вокруг себя. Теперь вдруг вплотную придвинулось прошлое Петербурга. До моего увлечения «Пиковой» я как-то не вполне сознавал своей душевной связи с моим родным городом; я не знал, что в нем таится столько для меня самого трогательного и драгоценного. Я безотчетно упивался прелестью Петербурга, его своеобразной романтикой, но в то же время многое мне не нравилось, а иное даже оскорбляло мой вкус своей суровостью и «казенщиной». Теперь же я через свое увлечение «Пиковой дамой» прозрел. Эта опера сделала то, что непосредственно окружающее получило новый смысл. Я всюду находил ту пленительную поэтичность, о присутствии которой я прежде только догадывался.
СОМОВ. И это случилось недаром.
БЕНУА. Да. Это Всеволожский пожелал, чтобы первый акт происходил в Летнем саду, чтобы бал был настоящим екатерининским балом, чтобы в спальне графини все говорило об отживающем великолепии елисаветинской эпохи, чтобы в сцене в казарме чувствовалась сугубая унылая казенщина, вторжение в которую «потустороннего начала» представляется особенно потрясающим.
НУВЕЛЬ. Согласен. Видите, от моей презрительной позы нет и следа.
БЕНУА. Наконец, и перенесение места действия предпоследней картины в один из самых типичных и романтических «пейзажей» Петербурга - к Зимней Канавке, к подножию того дворцового перехода, который напоминает венецианский Мост Вздохов - эта своего рода чудесная находка принадлежала также Всеволожскому. Однако Чайковский все ему подсказанное усвоил всем своим художественным чутьем, благодаря чему опера, не переставая быть иллюстрацией или инсценировкой рассказа Пушкина, стала чем-то характерным для него - Чайковского.
СОМОВ. Повесть, опера, Петербург слились как одна реальность, в которой минувшее смыкается с текущей действительностью.
БЕНУА. Да, да. «Пиковой даме» и, уж конечно, и «Спящей красавице», присуща эта черта, это то, что можно бы назвать «эпошистость» или «пассеизм», уродливые слова, согласен, но речь здесь о бесконечно важном. Петр Ильич несомненно принадлежит к натурам, для которых прошлое-минувшее не окончательно и навсегда исчезает, а что продолжает как-то жить, сплетаясь с текущей действительностью. Такая черта представляется ценнейшим даром, чем-то вроде благодати; этот дар расширяет рамки жизни и благодаря ему и самое «жало смерти» не представляется столь грозным.
СОМОВ. Да, Чайковскому несомненно дано вызывать самую атмосфру прошлого чарами музыки. Однако, надо же поглядеть еще раз на Элеонору Дузе.

Все задвигались, словно собираясь уходить.

ДЯГИЛЕВ. Разве нынче?
СОМОВ. 11 апреля.
БЕНУА (как бы про себя). У нас кто-то особенно восторгался знаменитой актрисой в роли «Дамы с камелиями», подробно описывая, как она проводила сцены смерти. Мама с большим интересом слушала, а бабушка, заметив это, предложила ей место у себя в ложе на это самое 11 апреля. В ответ мамочка только грустно улыбнулась и промолвила - «что мне ходить смотреть, как умирает Дузе, когда я сама вам это скоро представлю».
ДИМА (как бы про себя). Моя мама тоже в возрасте, но предельно активна...
БЕНУА (в сторону). Как же, известность увлекает... Анна Павловна Философова, красавица смолоду и революционерка, одна из основательниц Бестужевских курсов...
ДИМА. Она падает у меня на диван в изнеможении - то в восторге, то в отчаяньи, представляя, как дитя, старость и смерть. Это ужасно мило. Смерть стоит за спиной каждого из нас, не только у Чайковского.

Музыка Чайковского, тревожная и пленительная, заполняет тишину вечера, и словно под ее воздействием, как после спектакля, взволнованно прощаются друзья.

                         Сцена 2.

Квартира Бенуа-старших. Звуки и речи из столовой с одной стороны сцены, на переднем плане Бенуа один с книгами, вновь приобретенными, а Камилла Альбертовна, не находя себе места, проходит туда и сюда и уединяется в кабинете мужа. Опускается на диван, полулежит одетая, казалось, она тихо отдыхает, прислушиваясь к голосам в столовой, где собралась остальная семья вокруг чайного стола.

ГОЛОСА. И мне. Ой! Тсс! Бабушка заснула. (Все шепотом.) Заснула? Да. Ни аппетита, ни сна... Сон ей теперь, как благодать. И она поправится?

В полутьме кабинета проступают две маски: это Коломбина и Смерть, как с картины Константина Сомова, разумеется, еще не написанной. Камилла Альбертовна приподнимается, с улыбкой глядя на Коломбину в ее чудесном платье и полумаске.
КАМИЛЛА. Я не знала, что красота бывает столь прекрасна и пленительна.
КОЛОМБИНА. Не узнаешь? Это твоя красота в юности на том балу, где встретил тебя твой принц-архитектор.
КАМИЛЛА. Была ли я столь прекрасна, сомневаюсь. А кто это с тобой?

И тут уютную тишину в доме прорезает дикий какой-то свирепый вопль. Это не был крик, со слов Александра Бенуа, а это был нечеловеческий звук, более всего похожий на тот, что получается, когда разрывают полотно.
Меркнет свет, квартира освещается свечами.

БЕНУА (с видом воспоминания и рассказа). Все обомлели и не знали, что подумать. Но сомнения не оставалось, звук исходил из кабинета, его произвела наша тихая, терпеливая, выносливая мамочка! Звук выражал какое-то чудовищное страдание. И все поняли, что это Смерть расправляется со своей жертвой; смерть душила нашу обожаемую, и не было никаких средств помочь, отогнать страшную гостью. Когда мы ринулись в кабинет, то мамочка была еще жива, и она с выражением ужаса на лице обвела нас глазами... после чего как-то съезжилась и затихла. Мамы с нами более не было.

При свете свечей постепенно проступает убранное тело усопшей.

БЕНУА. За бабушкой в театр съездил Женя Лансере. Там, на сцене драма близилась к концу, но Элеонора Дузе еще не успела разыграть смерть, ее нам представила мама. Бабушке не верилось, что ее Камиль умерла... Еще одну душераздирающую сцену пришлось нам вынести. Все плакали, только отец не проронил слез, все храня в себе, ведь самый страшный удар выпал на него. Он тут же приступил к необходимым делам.
 Когда мы снова увидали мамочку, то она уже лежала в зале; черты ее лица приняли свойственное ей выражение какой-то ласковой сосредоточенности. Казалось, она спит и тихо радуется тому, что ей грезится.

                          Сцена 3.

Квартира Марии Карловны. Гостиная, освещенная свечами в канделябрах. На стенах акварели. В глубине сцены у камина круглый стол, за которым сидят Мария Карловна и несколько ее гостей. Не сразу можно понять, чем они заняты.

На переднем плане - в кабинете Марии Карловны Анна Кинд, Шура Бенуа и Мася, его племянница, очень хорошенькая девочка-подросток.
БЕНУА. Зашел я к Философовым. Там важные господа - генералы, адмиралы, сенаторы - играют в карты с почтенными дамами, и тут же молодежь носится, что всегда завершается танцами.
АННА. Ты так и не пристрастился к танцам?
БЕНУА. Нет, но я всегда охотно садился за пианино, которое мы перетаскивали из комнаты Димы в просторный кабинет члена Государственного совета, чтобы устроить танцы.
АННА. Но ныне, ясно, тебе не до веселья.  А здесь у нас мода - сеансы с блюдцем.
БЕНУА. Это занятие куда спокойнее, чем столоверчение, которым увлекались мы с Володей у Марьи Карловны. А ты не любила бывать у нас и у сестры.
АННА. У нее жила Соня. А тут еще я? А что у вас произошло, что вы бросили столоверчение? Володя обвинял меня, что это я бродячего кота затащила к сестре. Я бы этого не сделала, зная, что Альбер не выносит кошек.
БЕНУА. Когда дух подал знаки своего явления стуком ножки стола об пол, я предложил ему что-нибудь сыграть на рояле. И тут словно кто провел руками по клавишам, изображая дикую руладу, и в сумерках белой ночи большой кот соскочил с рояля в дальнем углу и исчез. Страх напал на нас, и мы разбежались.
АННА. Откуда взялся кот?
БЕНУА. Его не было и в помине. Это дух воплотился в кота и сгинул, наверное. Но с тех пор у нас пропала охота заниматься столоверчением.
АННА. Гадать с блюдцем проще и веселее. Ведь знаешь, кто-то, помимо духа, двигает блюдце. Иногда я сама двигаю, чтобы подбодрить духа.
БЕНУА. Лукавства вам не занимать. Вероятно, это составная часть женственности, столь пленительной в вас.
АННА. Понимаю, это не комплимент, а злая шутка.
БЕНУА. Нет, ныне я мало склонен как к веселью, так и к шутке.
АННА (с легким испугом). Что еще такое?
БЕНУА.В своем упоении «Пиковой дамой» я настоял на том, чтобы была взята семейная ложа, и я заставил маму пойти на этот спектакль. В ложе кроме нее и меня сидели брат Миша и его жена и еще кто-то из родных. Музыка на профанов не подействовала, Оля все возмущалась, в соседней ложе какая-то компания тоже, я не выдержал, крикнул что-то на весь зал и выбежал из ложи, хлопнув дверью.
АННА (смеется). Невероятно. Так чувствовать музыку и оставаться мальчишкой.
БЕНУА. Это не все. Моя выходка как раз совпала с моментом, когда на сцене под напором ветра распахивается окно и слышится дребежание разбитого стекла. Поступок балованного юнца, не умеющего владеть с собой, согласен. Но хуже, как эта моя выходка подействовала на маму. В ее тихих упреках прозвучала фраза: «ты меня так напугал, что у меня внутри точно что-то оборвалось...» Через три недели первый припадок удушья - я с ужасом подумал, « не был ли тот испуг если не основной причиной ее тяжкого заболевания, то, во всяком случае, чем-то, что ускорило кризис».
АННА (берет его руку и сжимает). Саша.
БЕНУА. Самое удивительное, смерть ее не пугала, хотя она была скорее неверующей, чем верующей. Она выяснила, сколько я должен книготорговцам, я ведь пудами забирал книги у них, имея на карманные расходы больше, чем мои друзья, большая сумма накопилась, я даже не смел признаться, но она сразу вручила мне деньги, заплатила мои долги за несколько дней до смерти.
АННА. Настоящая венецианка. По-моему, она недолюбливала меня.
БЕНУА. Из-за Марьи Карловны, может быть. Вы едете в Москву?
АННА. Вы?
БЕНУА. Я имею в виду Марию Карловну и... вас.
АННА. Вас?
БЕНУА. Вы невеста. И как же мне к вам обращаться?
АННА. Разве мы не останемся друзьями?
БЕНУА. Конечно. Но это в детстве и в юности. Вы в самом деле помолвлены?
АННА. Да.
БЕНУА. Вы и поцеловались?
АННА. Да, конечно.
БЕНУА Ну и как?
АННА. Что «как»?
БЕНУА. Понравилось?
АННА. Это же была официальная помолвка. На глазах у всех.
БЕНУА. И также вы пойдете под венец?
АННА (чуть не плача). Сестра уверяет, что это хорошая партия, и я ей верю. Надо съездить в Москву познакомиться с его родителями. А свадьба...

Мася неприметно исчезает.

БЕНУА. Не знаю, не знаю... Странно, что он подарил вам свою фотографию.
АННА. Мы обменялись фотографиями. Что же тут странного?
БЕНУА. Прости. С некоторых пор мне все странно - самая жизнь, которая несет в себе смерть.
АННА (чуть не плача и смеясь). Мне странно, что я тебя слушаю. Ведь мы расстались, предоставив друг другу свободу.
БЕНУА. Что если это была размолвка? У влюбленных это бывает. Вина моя. Это как с мамой. Вериги аскетизма оказались мне не по силам. Ты знаешь, ложась спать, я оборачивал свое тело мокрой простыней и спал так под открытой форткой.
АННА. Боже! Ты же мог заболеть, схватить чахотку. Из одной крайности в другую. И меня замучил так, что я была рада обрести свободу. Да и развод Маши с Альбером не предвещал нам ничего хорошего.

Анна и Бенуа встают за дверь, приноравливаясь некоторое время, заключают друг друга в объятия и обмениваются быстрыми и долгими поцелуями, не веря, что это снова происходит с ними.

В это время в камине с гулким грохотом что-то падает. Публика за круглым столом вскакивает на ноги и с возгласами от страха разбегается.

Анна и Бенуа выходят в гостиную, не вникая, что происходит, обмениваясь взглядами, как поцелуями.
МАРИЯ. Дух Атараксяна материлизовался... в кирпич. А что с вами? Снова взялись за старое?
АННА. О чем ты?
МАРИЯ. Я все знаю. Я всегда догадывалась о том, что вы утаивали от всех и от самих себя. Вы свято хранили сокровенное в глубине души, чтобы не податься искушению. Святость в вашем возрасте - это было правильно и разумно. В благоглупостях Шуры всегда присутствовало воспитательное начало.
БЕНУА. Есть такой грех! О, Боже!
МАРИЯ. Что еще?
АННА. В своем упоении «Пиковой дамой» он настоял на том, чтобы была взята семейная ложа, и заставил Камиллу Альбертовну пойти на этот спектакль. В ложе из родных и в соседней ложе профаны плохо слушали музыку и даже возмущались. Шура не выдержал, крикнул что-то на весь зал и выбежал из ложи, хлопнув дверью.
МАРИЯ. Мальчишка! И ты там была?
АННА. Нет. Сейчас рассказал...

Бенуа раскланивается и уходит, снова впав в состояние тоски. Мася выбегает проводить его.

МАРИЯ. Лицедей и романтик. Это забавно и даже мило...

Бенуа возвращается, вспомнив, что он не попрощался особо с Анной, когда размолвка закончилась сладким примирением. И застает сестер за объяснением.

МАРИЯ. Милый юноша, уже весь заросший курчавыми бакенбардами и бородкой... Согласна, он нравится, и мне он всегда был по сердцу и, может быть, больше, чем Альбер, но он еще весь витает в облаках, что из него выйдет, абсолютно неясно. Во всяком случае, он всего лишь студент... А пока не закончит Университета и не определится, он жених никакой. Это еще три-четыре года... А за это время воспитанием не одной барышни займется.
АННА (рассмеявшись). Должно признать, он занимался моим воспитанием куда лучше, чем вы с Альбером.
БЕНУА. Атя, я забыл сказать, ближайшая постановка «Пиковой дамы»...
МАРИЯ. Атя выходит замуж.
БЕНУА. Это не повод упустить случай открыть мир новой музыки, мир русской музыки, что не помешает и вам, Марья Карловна.
МАРИЯ. Хорошо, хорошо! Но ныне вы уже не дети. Атя выходит замуж.
БЕНУА. Прекрасно! (Уходит, словно не в себе.) «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!»
АННА (чуть не плача и смеясь в то же время). Маша! (Идет к выходу.) Саша, в Москву я не поеду. Я же устроилась на работу. Так что мы еще увидимся.
БЕНУА. Какое счастье! Мы еще увидимся. Прошлое-минувшее восходит вновь и сливается с текущей жизнью...
МАРИЯ (из гостиной). Атя! Атя!

Меркнет свет, и в ту же минуту гостиную заливает вечерний свет в окна. За роялем Мария Карловна. Звонок в дверь. Прислуга впускает Эфрона Бориса Михайловича и вносит в гостиную роскошную корзину с цветами. Борис Михайлович и Мария Карловна целуются как влюбленные жених и невеста.

Звонок. В дверях Шура Бенуа. Прислуга машет на него руками, выпроваживая его.
БЕНУА. Да, что такое?
ПРИСЛУГА (шепотом). Вас не велено принимать!
БЕНУА. Хочешь сказать: «Велено не принимать»?
ПРИСЛУГА. Что я хочу сказать, меня не спрашивают. Идите-ка скорее туда, не знаю куда, но Атя сказала, вы знаете.
БЕНУА. Мне отказывают от дома, что ли? Я хочу видеть Марью Карловну.
ПРИСЛУГА. Никак нельзя. Борис Михайлович у нее. Она выходит замуж.
БЕНУА. Но я могу ее поздравить!
ПРИСЛУГА. Вас велено не принимать.
БЕНУА. На этот раз ты правильно сказала, и до меня дошло. Мне запрещают видеться с Атей.
ПРИСЛУГА. Анна Карловна вас ждет, вы знаете где.
БЕНУА. У родителей?
ПРИСЛУГА. Вы не понимаете? И там вас не примут. И у Ати скоро свадьба.
БЕНУА. Сорока надвое сказала. (Уходит.)


(Продолжение следует.)



« | 1 | 2 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены