Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Солнце любви Киносценарий

                               11
Поместье Тичфилд. Шекспир и Мэри Фиттон встречаются за воротами парка, где начинается лес по склону над рекой.
После разлуки, с возвращением Шекспира в Тичфилд с книжкой новой поэмы, примирение влюбленных, надо полагать, было полным. Уилл влюблен, как впервые, и, можно даже подумать, что он влюблен в другую особу, совсем еще юную, но это была Молли, смуглая леди сонетов, свежесть юности которой делала ее облик сверкающей изнутри.

                УИЛЛ
       (будто собирая цветы)
Фиалке ранней бросил я упрек:
Лукавая крадет свой запах сладкий
Из уст твоих, и каждый лепесток
Свой бархат у тебя берет украдкой.

У лилий - белизна твоей руки,
Твой темный волос - в почках майорана,
У белой розы - цвет твоей щеки,
У красной розы - твой огонь румяный.

У третьей розы - белой, точно снег,
И красной, как заря, - твое дыханье.
Но дерзкий вор возмездья не избег:
Его червяк съедает в наказанье.

Каких цветов в саду весеннем нет!
И все крадут твой запах или цвет.
99
МОЛЛИ. Распелся, заглушая звон соловьев пернатых...
УИЛЛ. А кто с Уилли?
МОЛЛИ. Это Кларенс, паж, с которым наш Уилли подружился, мечтая, как и он, явиться при дворе.
УИЛЛ. Сдается мне, какая-то здесь тайна.
МОЛЛИ. И, в самом деле, здесь явились феи.
УИЛЛ. Какие феи? Только струи света между деревьев в тени ветвей.
МОЛЛИ. А Оберон с Титанией?
УИЛЛ. Актеры!
МОЛЛИ. Ты хочешь разыграть меня?
УИЛЛ. О, нет! То водит нас любовь, как в детстве, за нос, в фантазиях с природой заодно, в цветах и пчелах, с пеньем птиц в кустах, мы в царстве фей!
МОЛЛИ. Прекрасно. Я согласна. Но Оберон с Титанией - актеры?
УИЛЛ. Здесь Англия среди морей и лета, здесь вся земля до Индии далекой и в небесах вселенная сияет, и тишина вечерняя, как память в нас воскресающая из всех времен, и шорох листьев, звон ручья, как песнь Орфея, отзвучавшая когда-то, и феи здесь, как первообразы...
МОЛЛИ. И все любовь? Здесь самое время разыграть сценку из «Венеры и Адониса», что мы с Уилли заучили. Это будет сюрприз для всех, но я тебе открылась, чтобы ты не судил нас строго.
                             12
Все собираются у опушки леса в ожидании чего-то... Из-за кустов выглядывают Анжелика, Франсис, графиня, сэр Томас, а с другого места сэр Чарльз Данверз, сэр Генри Лонг и другие; в лесу сбежалась и прислуга в ожидании чудес.
ГРАФИНЯ. Мы видели Оберона с Титанией, и фей, и эльфов целый рой, но то ведь были все-таки актеры, я думала...
ФРАНСИС. И мне казалось так, и я их не пугалась, лишь смеялась забавным шуткам развеселых эльфов, отнюдь не маленьких, скорее взрослых по возрасту и стати мужичков, но столь подвижных...
СЭР ТОМАС. Нет, видим мы не фей, пред нами нимфы, едва одеты, в туниках прозрачных...
ГРАФИНЯ. А кавалеры строгие у них, обросшие чуть шерстью и с копытцами...
АНЖЕЛИКА. Сатиры! Вид у них забавный. Боже! Едва одеты...
СЭР ЧАРЛЬЗ. Вовсе не одеты.
АНЖЕЛИКА. Куда они бегут? На праздник Вакха?
СЭР ЧАРЛЬЗ. Бежим и мы за ними.
КЛАРЕНС. Это сон!
Показываются граф Саутгемптон, Шекспир и другие. Они замечают сатира.
ГЕНРИ. Сатир? Проказник эльф предстал сатиром? С него ведь станется, когда коня изображать умеет в беге, с ржаньем, ну, прямо страх, несется на тебя, и нет спасенья...
УИЛЛ. Как во сне бывает.
АНЖЕЛИКА. Так мы все спим в лесу и видим сны?
УИЛЛ. Мы в Англии, а снится нам Эллада.

На опушке леса, освещенном закатными лучами, между тем как в лесу под купами деревьев воцарились сумерки, проступают две фигуры.
ФРАНСИС. Ах, что там? Свидание?
УИЛЛ. И в самом деле! Что я говорил вам? Там, на опушке, свет дневной сияет, когда у нас почти что ночь взошла. Там свет сияет красоты - богиня, как статуя ожившая, склонилась над юношей прекрасным, точно бог.
АНЖЕЛИКА. Ах, это представленье по поэме «Венера и Адонис»?
СЭР ЧАРЛЬЗ. Это сон. Саму Венеру кто сыграть сумеет, когда на сцену не пускают женщин, и роли их дают играть юнцам. А эта - столь прекрасна женской статью и женским ликом, что нежней цветов, и нет сомненья, женщина она.
СЭР ГЕНРИ ЛОНГ. Причем прекраснейшая из женщин!
СЭР ЧАРЛЬЗ. А с нею кто же? Тоже нет сомненья, прекраснейший из юношей - Адонис!
ГЕНРИ. Немая сцена? Или пантомима? Нет, поцелуям нет конца, хотя Адонис тщится вырваться из плена прекрасных рук и нежных губ богини, не странно ли, счастливейший из смертных и красотой блистающий, как Феб... Ах, нет, Венера что-то говорит.

ВЕНЕРА. Ты одарен такою красотою, милый мой, что мир погибнет, разлучась с тобой.
АДОНИС. Владычица! Мне рано на охоту, во сне нуждаюсь больше, чем в любви.
ВЕНЕРА. Успеешь, не спеши, у нас своя охота, влекущая на свете все живое. Меня порадуй милостью своею и сотни тайн любви узнаешь, как во сне.
АДОНИС. О, постыдись! Я юн еще, невинен...
ВЕНЕРА. Ты не Нарцисс безвольный, ты охотник, еще незрел? Но ждут тебя услады... не упускай мгновенья... будешь счастлив. Любовь взлетает в воздух, словно пламя, она стремится слиться с небесами! И жизнь моя весь день полна игрою... Любовь легка мне и светла. Ужель тебе она так тяжела?
АДОНИС. В уме моем охота, не любовь. Охота вдохновенна и опасна. Любовь всего лишь сладостный недуг.
ВЕНЕРА. Как жалки только для себя усилья! Рождать - вот долг зерна и красоты... Нужны природе существа живые, они переживут твой прах и тлен. Ты, бросив смерти вызов, будешь вечно в потомстве воскресать и жить...
АДОНИС. Любви ты жаждешь, не семейных уз; в свой срок и я женюсь - тебе на радость!
ВЕНЕРА. Но будешь ли ты счастлив, милый мой? В любви, в моей любви - источник счастья. Прильни ж к нему, где грудь моя белеет... Пасись где хочешь - на горах, в долине, - я буду рощей, ты оленем будь; почаще в тайных уголках броди, цветущая долина мхом увита...
АДОНИС (отнимая руку). Бесстыдна ты, недаром говорят.
ВЕНЕРА. В уродстве стыд, о том твердит молва, а в красоте - все правда и любовь.
Разносится ржанье и топот копыт о землю, что вызывает смех у публики.
АДОНИС (вскакивая на ноги). Мой конь унесся за кобылой в лес, где я теперь сыскать его сумею?
ВЕНЕРА. Природа вся подвластна мне, богине любви и красоты, но только ты, поверить как, любви не хочешь знать? (Замирает.)
Адонис склоняется над Венерой, жмет ей нос, прикладывает ухо к груди, сгибает ей пальцы, пугаясь, дышит ей на губы и вдруг смело ее целует. Венера в упоении лежит недвижно, следя за ним сквозь ресницы.
АДОНИС. Прости меня за юность и прощай!
ВЕНЕРА (открывая глаза). А на прощанье поцелуй, Адонис?
Он целует ее, она заключает его в объятия, и между ними завязывается борьба, кажущаяся ничем иным, как неистовством страсти. Некоторые из зрителей не выдерживают и разбегаются. Но, кажется, Венера ничего не добилась, кроме ласки, с ее стороны столь пламенной, что она, похоже, смирилась, в надежде на новое свидание.
Наступающие сумерки озаряются светом ее глаз, как солнце утром освещает небеса, и лучи его жгут нахмуренное лицо Адониса.
ВЕНЕРА. Где я? В огне иль в океане гибну? Что мне желанней - жизнь иль смерть? Который час? Рассвет иль ночь без звезд и без луны? Убил меня ты, оттолкнув любовь, и к жизни возвратил ты поцелуем. (Обнимая Адониса.) О, поцелуй меня! Еще, еще! Пусть щедрым ливнем льются поцелуи. Ведь десять сотен только и прошу я.
АДОНИС. Уж ночь и клонит в сон. Скажи: “прощай!” и ты дождешься снова поцелуя.
ВЕНЕРА (со вздохом). Прощай!
Адонис целует Венеру, и она отвечает жадно, вся запылавшая лицом, пьянея от страсти до безумия. Казалось, она завладела им, но не он ею. Сцена становится слишком разнузданной или весьма пикантной.
АДОНИС (вскакивая на ноги). Пусти! Довольно!
ВЕНЕРА (опомнившись). Прости! Я эту ночь в печали бессонной проведу... Скажи, где я тебя найду? Мы встретимся ведь завтра?
АДОНИС. Свидания не будет. Завтра я с друзьями отправляюсь на кабана.
ВЕНЕРА (вскакивая). На кабана?!
Вся в страхе Венера бросается к Адонису, и оба падают, при этом он оказывается сверху, готовый, кажется, к жаркой схватке, и она поцелуями торопит его.
АДОНИС (вырываясь). Стыдись, ты жмешь, пусти!
ВЕНЕРА. Я не кабан, пред кем ты отступаешь? И хочешь ты идти на кабана? Я в страхе ухватилась за тебя, а ты уж взвыл беспомощней ребенка. Кто от любви бежит и красоты, того погибель ждет, ты вспомни Дафну, бежавшую в отчаяньи от Феба, - от счастья и любви бежишь ты к смерти. О, ужас! Страх внушает мне прозренье. Ах, что еще хотела я сказать?
АДОНИС. Пора давно мне. Ждут меня друзья. Уже темно.
ВЕНЕРА. Так что же, что темно?
АДОНИС. Могу упасть.
ВЕНЕРА. Во тьме лишь зорче страсть... Пока природа не осуждена за то, что красоту с небес украла и воплотила в облике твоем, ты девственность бесплодную весталок и монахинь отбрось... Дай им власть, пришлось бы нам увидеть век бездетных. Будь щедр! Чтоб факел в темноте не гас, ты масла не жалей хоть в этот раз.
АДОНИС. Нескромная в любви, ты будишь похоть, к которой я питаю отвращенье. Любовь давно уже за облаками, землей владеет безраздельно похоть, и прелесть вянет, блекнет красота...
ВЕНЕРА. Моя ли прелесть, моя ли красота? О похоти ты знаешь больше ли меня? Я разве не о любви тебе твердила?
АДОНИС. Прощай! Уж скоро утро...
В сгущающихся сумерках ночи светлые силуэты Венеры и Адониса исчезают.

Взошедшее солнце озаряет лес и долину ярчайшим светом, но всего лишь на мгновенье, наплывают облака, и снова воцаряются предрассветные сумерки.
Из-за деревьев показываются две фигуры. По голосам это Молли и Шекспир.
МОЛЛИ. Как ночь Венера провела? В слезах и стонах, даже Эхо плакало в ответ ей. Но рассвет уж в небесах заметней предваряет солнечный восход, и жаворонок вьется с песней...
УИЛЛ. Ему же вторит голос твой певучий.

Проносится лай собак с полным впечатлением их бега.

МОЛЛИ. Казалось, день взошел... Собаки? Как! Что ж, будет настоящая охота?
УИЛЛ. Нет, это эльфы поднимают шум, я думаю...
МОЛЛИ (в испуге). Ты слышишь? Это разве понарошке? Земля дрожит от бега кабана!
Слышны визги собак и падение их тел. Молли порывается бежать, Шекспир удерживает ее. На опушке леса, где шло представление, показывается Адонис с копьем; на него несется кабан, косматый, тяжелый и прыткий, отбрасывая клыками собак, и те, отлетая, падают замертво, либо с жалким визгом убегают прочь.

УИЛЛ. Один Адонис, без друзей явился...
МОЛЛИ. Кабан-то настоящий, о, Уилл!
УИЛЛ. Конечно, настоящий, не актер. Шутить он не умеет и не любит. Пропал Адонис, юноша незрелый и для любовных схваток, и охоты, изнеженный чрезмерной красотой.
МОЛЛИ. Как можешь ты шутить, когда Уилли сейчас погибнет в схватке с кабаном?
УИЛЛ. Уилли? Там Адонис твой, Венера! Повержен вмиг он, весь в крови... Беги!
МОЛЛИ. О, нет! Пока жива сама природа, я знаю, что и он далек от склепа! Погибнет он - и красота умрет, и в черный хаос мир вновь превратится.
УИЛЛ. Так говорит Венера, ты на сцене.

На пригорке, где была разыграна сцена свидания Венеры и Адониса, Молли, подбегая, видит истекающего кровью Уилли, с ужасом, не веря своим глазам. Из раны в боку льется кровь и, кажется, травы и цветы пьют его кровь из сочувствия.
Все, кто бродил в лесу в течение ночи или спал где-то до рассвета, разбуженные лаем собак, сбегаются у пригорка, выглядывая из-за кустов и деревьев.
Адонис лежит, весь в крови, Венера склоняется над ним; она пристально глядит на рану, одну, другую, третью, и, словно впадая в безумие, хлопает глазами.

ВЕНЕРА. В нем два лица - и два здесь мертвеца! Или от слез двоится образ милый? О бедный мир, ты свой утратил клад! И кто теперь восторг в тебе пробудит? Цветы милы, так свежи их цвета, но с ним навек погибла красота! (Падает у тела Адониса навзничь, измазав лицо кровью, приподнимается.) Адонис мертв, так вот вам прорицанье: печаль в любви таиться будет, ревность сопровождать начало и конец любви и горе - радости сильней. И все ее сочтут обманной, бренной, грехом и похотью, причиной ссор влюбленных до убийств, до войн и смут. Раз губит Смерть моей любви расцвет, не будет счастия любви на свете.
СЭР ТОМАС. О чем она толкует?
ГРАФИНЯ. Да о веке христианском, в котором мы живем.
Венера вдруг склоняется, срывает цветок, расцветший, пока она оплакивала Адониса.
ВЕНЕРА. Цветок мой, сын прекрасного отца! Здесь на груди увять тебе придется, наследник ты, владей по праву ею!

Венера устремляется прочь, но тут же Молли возвращается назад, недаром два лица, два мертвеца двоились в ее глазах: Адонис превратился в цветок, Уилли лежал на земле, окровавленный, без движения, без дыхания. Кабан-то, она знала, она видела, был настоящий, отнюдь не актер в лохмотьях, как следовало.
Молли оглянулась в ужасе. Тут зрители подбежали к ней и тоже застыли в ужасе.
ГОЛОСА. Уилли умер? Мертв? Истек он кровью, возможно, от случайной раны... Ужас! Ужас!
Но тут проносятся звуки флейты и трубы, сопровождающие явление Оберона и Титании со свитой из фей и эльфов.
Хор фей оплакивает Уилли, эльфы убирают тело юноши венками и гирляндами из цветов, Титания все о чем-то умоляет Оберона, винясь в своем увлечении другом умершего, которого он нарочно превратил в девушку; наконец Оберон уступает и всех погружает в сон, с пробуждением от которого происшествия двух ночей все будут вспоминать, как сон.
ГОЛОСА. О чем они? То танец? Заклинание?
ОБЕРОН. Вы все сейчас заснете, и эльф в ночном полете вернет вас до утра, как было и вчера!
ГОЛОСА. Мы засыпаем? Уж проснулись. Сон!
Уилли оживает, сейчас видно, как он влюблен в Молли, и та не нарадуется на него.
Все воспоминают происшествия ночи, как сон.

ГЕНРИ. Уилл, друг мой, какие тут актеры! Без волшебства не обошлось, я знаю.
УИЛЛ. А где ваш паж?
ГЕНРИ. Мне говорят, уехал. То есть Вернон, решив, что я влюбился в ее кузена вмиг, как ты в Уилли. Сонетами твоими я смутил ей душу, и она в сердцах сказала, в досаде, что обман ее раскрылся...
УИЛЛ. Так паж ваш - волшебство или интрига?
ГЕНРИ. Не знаю, что сказать. Во всем уверюсь, когда увижусь с нею в Виндзоре, куда явиться получил приказ.
УИЛЛ. От королевы? Или от Вернон? Паж был ее посыльным, как Амур?
ГЕНРИ. Интрига обернулась волшебством?
УИЛЛ. Чудесные усилия любви.
ГЕНРИ. Как жаль, прошли две ночи сновидений. Ах, ничего чудеснее не помню! Проснулись мы с последним днем весны.
УИЛЛ. Тут и конец моей весенней сказки.
Показываются Молли и Уилли, оба вне себя от радости.
МОЛЛИ. Как мы играли?
УИЛЛ. Ты ослепительна, как солнце.
УИЛЛИ. Солнце любви.

                            13
Виндзор. В парке, где прогуливаются дамы, граф Эссекс замечает графа Саутгемптона, вышедшего из дворца.

ГРАФ ЭССЕКС. Генри! Я знаю, тебя по приказанию королевы привели к лорду Берли. Мне сказала моя кузина Элси.
ГЕНРИ. Я не видел ни Элси, ни королевы. Но я был готов к разговору с лордом Берли. Я заявил, что в создавшейся ситуации с его внучкой нет моей вины. Помолвка была мне навязана, когда я был еще слишком юн. Теперь, когда я возмужал телом и душой, подчиняться чужой несправедливой воле не позволяют мне честь и достоинство личности, чем гордится наш век.
ГРАФ ЭССЕКС. Прекрасно сказано.
ГЕНРИ. «Да, я вижу, - усмехнулся лорд, - век наш заразил тебя опасным вольнодумством. Что ж. Вот причина для расторжения помолвки. Но это тебе не обойдется даром».
ГРАФ ЭССЕКС. Тауэр?
ГЕНРИ. Я тоже так предположил, а он: «Боюсь, Тауэра ты не минуешь. Но пока - за расторжение помолвки - ты заплатишь неустойку в 5000 фунтов».
ГРАФ ЭССЕКС. Хорошо. Это победа, мой друг.
ГЕНРИ. 5000 фунтов! Я до сих пор обходился крохами.
ГРАФ ЭССЕКС. Не считай, что это много, вероятно, лорд Берли округлил твое состояние на большую сумму. Но это между нами.
ГЕНРИ. Я свободен? «Нет, - заявил лорд, - не прежде, чем заплатишь неустойку и твоя невеста не выйдет замуж за более достойного, чем ты».
ГРАФ ЭССЕКС. Это ей на приданое? Каков первый министр королевы! Я к ней! Я к ней! Я выведу Берли на чистую воду.
ГЕНРИ. Граф, ради Бога. Лорд Берли говорил со мной от имени ее величества. Я в Лондон, чтобы не наделать здесь глупостей.
ГРАФ ЭССЕКС. В Лондоне снова чума.
ГЕНРИ. И театры закрылись?
ГРАФ ЭССЕКС. Да.
ГЕНРИ. В таком случае, я возвращаюсь в Тичфилд. Мы там, граф, проводим время превосходно, благодаря затеям Шекспира.
ГРАФ ЭССЕКС. Передай ему... Если от его поэмы «Венера и Адонис» молодежь без ума, мне больше нравится «Обесчещенная Лукреция». Там мифическая Греция, а здесь Римом пахнет.
ГЕНРИ. Вы правы!
ГРАФ ЭССЕКС. Поэт вас прославил, Генри.
ГЕНРИ. Это его слава. Он первый поэт Англии и мой друг...
ГРАФ ЭССЕКС. Любовь которого к вам беспредельна! Это фраза из Посвящения.
ГЕНРИ. Это его душа беспредельна.
ГРАФ ЭССЕКС. Генри, не увидевшись с королевой и с Элси, ведь ты не уедешь. Идем!

                             14
Тичфилд. В беседке граф Саутгемптон и Шекспир. Гости, пользуясь хорошей погодой, прогуливаются в парке. Среди них  Молли и Уилли, которые прохаживаются быстро, как дети, на виду у всех и как бы наедине.

УИЛЛИ (сорвав ветку). Не знаю, как же быть нам с ним?
МОЛЛИ. С кем это?
УИЛЛИ. О, Молли!
МОЛЛИ. А никак.
УИЛЛИ. Но он...
МОЛЛИ (рассмеявшись). Что он? Он пел любовь, что нас свела. Чего еще ты хочешь?
УИЛЛИ. Ах, ничего на свете, как любви твоей!
Он бросил ветку в ее сторону, которую она легко схватила на лету.
МОЛЛИ. Все это хорошо лишь в тайне, иначе грех, огласка и разлука неминуемы, как смерть. Помни об этом.
УИЛЛИ. Готов я к смерти, но в твоих объятьях.
МОЛЛИ. О, нет, живи, иначе свет померкнет в моих глазах, как у старости. С тобой я снова юность обрела, утерянную замужеством.
УИЛЛИ. Как Шекспир с тобой?
МОЛЛИ. Как и с тобой.
УИЛЛИ. Как близнецов, подменял он нас и в жизни, и в сонетах. Разве нет?
МОЛЛИ. Пока не свел, утратив враз меня с тобой. Пусть сам винит себя.
УИЛЛИ. Но как признаться?
МОЛЛИ. Я говорю, никак. Никто не должен знать.
УИЛЛИ. А молва?
МОЛЛИ. «Прекрасное обречено молве».
УИЛЛИ. Это из сонета?
МОЛЛИ (рассмеявшись не без гордости). Который ты присвоил, а посвящен-то мне!
УИЛЛИ. Ничего не просвоил. Я знаю, я был всего лишь маской твоей для света и с тобой сроднился так, что нас не различить.
МОЛЛИ. Но могут разлучить.
УИЛЛИ. Увы! Разлука неизбежна. Тем отрадней всякий час, когда я вижу тебя, и всякий миг свиданья. Когда?
МОЛЛИ. Как знать! Вообще мне не до веселья. Шекспир - насмешник, он меня ославит, да и тебя.
УИЛЛИ. Нет, нет, он нас любит. Он скажет:

Полгоря в том, что ты владеешь ею,
Но сознавать и видеть, что она
Тобой владеет, - вдвое мне больнее.
Твоей любви утрата мне страшна.

Я сам для вас придумал оправданье:
Любя меня, ее ты полюбил.
А милая тебе дарит свиданья
За то, что ты мне бесконечно мил.

И если мне терять необходимо,
Свои потери вам я отдаю:
Ее любовь нашел мой друг любимый,
Любимая нашла любовь твою.

Но если друг и я - одно и то же,
То я, как прежде, ей всего дороже...
42
МОЛЛИ. Откуда этот сонет?
УИЛЛИ. Вероятно, из тех, какие он писал для графа Саутгемптона.
МОЛЛИ. Как! И ты думаешь, что он мной владел? И они остались друзьями?
УИЛЛИ. Нет, нет, Молли! Ты говорила, что это была игра, как наша игра в Венеру и Адониса, которая, правда, закончилась триумфом богини.
МОЛЛИ. Да, ты никак надо мной смеешься, как смеются над тобой, мол, из молодых да ранних! Даже твоя мать графиня Пэмброк подмигивает мне из сочувствия твоим страданиям.
УИЛЛИ. Я страдаю?
МОЛЛИ. Нет? Далеко пойдешь.
УИЛЛИ. Почему Шекспир к нам не идет?
МОЛЛИ. Вот идет. А мне пора в церковь.
УИЛЛИ. По пути я тебя встречу?
МОЛЛИ. За ангела ты не сойдешь.

Шекспир подходит к Молли и Уилли.
УИЛЛ. Не отправиться ли нам на прогулку?
МОЛЛИ. Мне пора в церковь. Прощайте. Вообще мне пора домой. (Уходит.)
УИЛЛИ. Как поживаешь, друг мой?
УИЛЛ. Неплохо, сударь, неплохо, если недуг мой оказался не смертельным, а на вас вижу его приметы.
УИЛЛИ. Послушайте, Шекспир, кого вы любите?
УИЛЛ. Кого?! Что за вопрос?
УИЛЛИ. Мне ясно, вы забыли нас с Молли.
УИЛЛ. Это я забыл?! Прекрасно, друг мой. Вы решили перейти в наступление, вместо круговой обороны, какую предприняли вместе с миссис Фиттон. Это я забыл?!
УИЛЛИ. Если ваша любовь к герцогу Саутгемптону беспредельна, на что уповать нам, простым смертным. Посудите сами.
УИЛЛ. Любовь, как солнце, не может светить в полсилы, разве что его накроют тучи или туман. Но, мистер, почему вы все время говорите не от себя самого, а за двоих? Что, у вас с Мэри, я имею в виду не графиню Пэмброк, а миссис Фиттон, и мысли, и чувства общие, как у юной матери с юным сыном?
УИЛЛИ. Напрасно вы смеетесь, Шекспир. У нас с Молли общего несравненно больше, чем вы думаете.
УИЛЛ. Куда больше? Душа и тело - не разлей вода?
УИЛЛИ. То всего лишь слухи.
УИЛЛ. Ты их подтвердил, мой друг. Будь честен, по крайней мере, с друзьями, а с женщинами... нередко они самих себя подводят, ведя игру, когда играть не нужно, любить, коль любишь, без утайки.
УИЛЛИ. Да, конечно, чего же лучше. Но что же делать, коли мир враждебен любви сердец прекрасных, юных?!
УИЛЛ. О, тут я на вашей стороне, мой друг! Не хитрите только со мной, хотя бы вы. А Молли я знаю лучше, чем она сама себя. Мне необходимо с нею объясниться, чтобы избавить ее от двойной игры, в чем, кстати, и ты должен быть заинтересован.
УИЛЛИ. Вы хотите ее вернуть?
УИЛЛ. Если бы мне это удалось, ты бы ничего не потерял; по крайней мере, обрел свободу от ее чар до того, как она бросит тебя.
УИЛЛИ. Молли меня бросит? Нет.
УИЛЛ. Она влюблена в тебя?
УИЛЛИ. До безумия.
УИЛЛ. Что это значит?
УИЛЛИ. Это я был влюблен в нее до безумия, это правда. Но это от нетерпения познать любовь, обладать женщиной, особенно упоительной, казалось мне, если это будет Молли, а не другая особа, которой я домогался исключительно из жажды обладания. Ну, это вы знаете.
УИЛЛ. И ты добился этого с Молли. Она тебя пожалела.
УИЛЛИ. Нет, Молли не столь добра, да поклялась вам в верности до гроба, это правда?
УИЛЛ. Значит, это уже неправда.
УИЛЛИ. Все это так. Но, знаете, Шекспир, она меня полюбила, и это впервые, как стало ей ясно, с вами грех познала, а со мной любовь.
УИЛЛ. Увы! Увы! Готов поверить. Но это всего лишь твоя версия, мой друг, ты умен.
УИЛЛИ. Я не ожидал этого. В любви она столь искренна и нежна, столь разумна, словно не замужем, то есть замужем за мной.
УИЛЛ. Конечно! Как же! Она всегда правдива и в измене, правдива и во лжи, поскольку искренна в коварстве, как сама любовь.
                            15
Роща у постоялого двора в Кошэме. Молли возвращается из церкви со служанкой мимо рощи, где ее встречает Шекспир, - эта неожиданность ее не обрадовала, как бывало прежде, а вызвала досаду.
Она приостановилась и не отослала от себя подальше служанку. Все было ясно.

                 УИЛЛ
     (невольно заговаривает стихами)
Я знаю, что грешна моя любовь,
Но ты в двойном предательстве виновна,
Забыв обет супружеский и вновь
Нарушив клятву верности любовной.

Но есть ли у меня на то права,
Чтоб упрекать тебя в двойной измене?
Признаться, сам я совершил не два,
А целых двадцать клятвопреступлений.

Я клялся в доброте твоей не раз,
В твоей любви и верности глубокой.
Я ослеплял зрачки пристрастных глаз,
Дабы не видеть твоего порока.

Я клялся: ты правдива и чиста, -
И черной ложью осквернил уста.
152
МОЛЛИ. В сонетах изощряться ты найдешь всегда предмет и тему, но, Уилл, чего ты хочешь от меня еще? Неужто верности жены до гроба?
УИЛЛ. Ты хочешь посмеяться надо мной?
МОЛЛИ. Нет, я смеюсь скорее над собой. Знакомиться с актером - это авантюра, достойная, конечно, осужденья, пусть вышло так нечаянно, ты знаешь. Была я в маске, думала, исчезну, то есть не явишься ты вновь у графа с актерами, пришедшими на вечер. А ты запел, как соловей пернатый, и выбор мой случайный и позор ты превратил своею песней в честь, какой достойны мало кто из женщин.
УИЛЛ. Прекрасно, милая! И что случилось?
МОЛЛИ. Но слава и бессмертие в стихах - всего цветок засохший меж страниц. Хорош цветок, пока он юн и свеж, увянет, слава не вернет ее живой красы вовеки.
УИЛЛ. Ты любишь жизнь, и я люблю, но слава нас возвращает к жизни среди живых, покуда живы любящие души, земля и небо бытия земного.
МОЛЛИ. А Рай?
УИЛЛ. А Ад? Рефлексия души.
МОЛЛИ. А Бог?
УИЛЛ. Природа.
МОЛЛИ. Ты безбожник.
УИЛЛ. Нет. Поэт - творец, как Бог - творец вселенной.
МОЛЛИ. На что пожаловаться можешь ты? В замужестве невинность сохранив почти нетронутой, я предалась любви твоей, восторгу, восхищенью, и женщину ты пробудил во мне, Венеру, альчущую поклоненья, признаний нежных и любви, любви. В чем я повинна? Я тебя любила, как друга старшего, ну, как Уилли, - ты нас и свел, влюбленных, сам влюбленный, как соловей пернатый исходя ликующими трелями о счастье.
УИЛЛ. Здесь и конец моей весенней сказки?
МОЛЛИ. Ах, не вини нас! Сам прекрасно знаешь, не долог век любви, всего лишь миг. Прощай. (Уходит.)

К ночи он добрался до охотничьего домика, где никого не было, никого и не хотелось видеть. Мысли его, скорее переживания, сразу оформлялись в привычные формы стиха, и он бормотал:

Ты прихоти полна и любишь власть,
Подобно всем красавицам надменным.
Ты знаешь, что моя слепая страсть
Тебя считает даром драгоценным.

Пусть говорят, что смуглый облик твой
Не стоит слез любовного томленья, -
Я не решаюсь в спор вступать с молвой,
Но спорю с ней в своем воображенье.

Чтобы себя уверить до конца
И доказать нелепость этих басен,
Клянусь до слез, что темный цвет лица
И черный цвет волос твоих прекрасен.

Беда не в том, что ты лицом смугла, -
Не ты черна, черны твои дела!
131
В сонете, может быть, впервые четко схвачен образ смуглой леди, который получит развитие в сонетах, написанных впоследствии. Зажегши свечи, он сел за стол записать сонет. В окне он увидел ее глаза и заговорил:

Люблю твои глаза. Они меня,
Забытого, жалеют непритворно.
Отвергнутого друга хороня,
Они, как траур, носят цвет свой черный.

Поверь, что солнца блеск не так идет
Лицу седого раннего востока,
И та звезда, что вечер к нам ведет, -
Небес прозрачных западное око, -

Не так лучиста и не так светла,
Как этот взор, прекрасный и прощальный.
Ах, если б ты и сердце облекла
В такой же траур, мягкий и печальный, -

Я думал бы, что красота сама
Черна, как ночь, и ярче света - тьма!
132
Ослепительный, как солнца свет, сонет! До утра еще немало сонетов он пробормотал, не все успевая записывать.

Любовь слепа и нас лишает глаз.
Не вижу я того, что вижу ясно.
Я видел красоту, но каждый раз
Понять не мог, что дурно, что прекрасно.

И если взгляды сердце завели
И якорь бросили в такие воды,
Где многие проходят корабли, -
Зачем ему ты не даешь свободы?

Как сердцу моему проезжий двор
Казаться мог усадьбою счастливой?
Но всё, что видел, отрицал мой взор,
Подкрашивая правдой облик лживый.

Правдивый свет мне заменила тьма,
И ложь меня объяла, как чума.
137
                        16
В парке, воспользовавшись хорошей погодой, устраиваются увеселения. Но вскоре Шекспир и Мэри Фиттон оказываются в центре внимания, как на сцене, на которой выступает поэт, театр одного актера, а Молли предстает, как в пантомиме, с репликами зрителей.
            УИЛЛ
       (следуя за Молли)
Оправдывать меня не принуждай
Твою несправедливость и обман.
Уж лучше силу силой побеждай,
Но хитростью не наноси мне ран.

Люби другого, но в минуты встреч
Ты от меня ресниц не отводи.
Зачем хитрить? Твой взгляд - разящий меч,
И нет брони на любящей груди.

Сама ты знаешь силу глаз твоих,
И, может статься, взоры отводя,
Ты убивать готовишься других,
Меня из милосердия щадя.

О, не щади! Пускай прямой твой взгляд
Убьет меня, - я смерти буду рад.
139
Казалось, ничего не изменилось, при людях внешне они всегда так держались, пряча от всех, что они не просто знакомы, а близки. Шекспир уже прямо обращается к Молли:

Мои глаза в тебя не влюблены, -
Они твои пороки видят ясно.
А сердце ни одной твоей вины
Не видит и с глазами не согласно.

Мой слух твоя не услаждает речь.
Твой голос, взор и рук твоих касанье,
Прельщая, не могли меня увлечь
На праздник слуха, зренья, осязанья.

И всё же внешним чувствам не дано -
Не всем пяти, ни каждому отдельно -
Уверить сердце бедное одно,
Что это рабство для него смертельно.

В своем несчастье одному я рад,
Что ты - мой грех и ты - мой вечный ад.
141
МОЛЛИ. Ты что-то хочешь мне сказать, Уилл?
УИЛЛ. Нет, я веду с самим собою речь.
МОЛЛИ. Бормочешь, как безумный, иль актер...
УИЛЛ. Я есть актер, поденщик подаяний...
МОЛЛИ. Оставь меня!
               УИЛЛ
Презреньем ты с ума меня сведешь...
Любовь - мой грех, и гнев твой справедлив.
Ты не прощаешь моего порока.
Но, наши преступления сравнив,
Моей любви не бросишь ты упрека.

Или поймешь, что не твои уста
Изобличать меня имеют право.
Осквернена давно их красота
Изменой, ложью, клятвою лукавой.

Грешнее ли моя любовь твоей?
Пусть я люблю тебя, а ты - другого;
Но ты меня в несчастье пожалей,
Чтоб свет тебя не осудил сурово.

А если жалость спит в твоей груди,
То и сама ты жалости не жди!
142
МОЛЛИ. Неужто хочешь ты меня ославить? О, нет, не верю!
ГОЛОСА. Ах, что изображает там Шекспир?

Но тут новое происшествие всех взволновало. Граф Саутгемптон умчался поспешно куда-то. Шекспир подошел к Флорио.
УИЛЛ. Что случилось?
ФЛОРИО. Прибежали слуги братьев Данверзов... С их слов выходит, братья Лонги обедали в постоялом дворе в Кошэме, куда явились братья Данверзы в сопровождении слуг; сэр Чарльз ударил дубинкой сэра Генри; последний вытащил шпагу и ранил первого; тут сэр Генри Данверз вытащил пистолет и выстрелил в своего тезку, тот упал и вскоре скончался.
УИЛЛ. Старинная вражда вновь вспыхнула...
ФЛОРИО. Братья Данверзы укрылись во владениях графа, и теперь в его власти выдать их властям или устроить им побег во Францию, на что они надеются.
УИЛЛ. Запахло Вероной?
ФЛОРИО (не без усмешки). А за юных влюбленных сойдут Уилли и Молли?
УИЛЛ. Сойдут, конечно, и не они одни. Враждебен мир любви и красоте.
                         17
Постоялый двор в Кошэме. На галерее Шекспир, собравшийся в дорогу, и Мэри Фиттон, вышедшая из номера вне себя.

МОЛЛИ (полушепотом). Ах, в чем винишь меня, как шлюху, в порочности, пленительной тебе еще недавно?
УИЛЛ. Прости. На мне твой грех.
Мэри Фиттон отступает, впуская в комнату Шекспира. Они невольно тянутся друг к другу и обмениваются поцелуями.
МОЛЛИ. Как ты был с нами юн, я снова юной себя с ним ощущаю, вне греха. Уилл! Благодарю тебя за все - в любви твоей я возросла душою, но юность обрела я вновь в любви подростка, будто вновь вступаю в жизнь... С тобою грех познала, с ним любовь, как ту, какую пел ты мне в сонетах; ты научил меня любви высокой твоей души, когда и грех, как счастье; и то же сделал, уж конечно, с ним, и как же было не влюбиться нам, когда трезвоном соловьиным воздух вокруг нас оглашался без конца?
УИЛЛ. Поэт играет стрелами Амура? Да, это правда. Но Уилли юн...
МОЛЛИ. Он юн. Да разве это недостаток? Я подожду, когда он подрастет и выйду замуж за него, поскольку люблю его совсем уж не шутя. Прекрасный, юный и в меня влюбленный, как было не влюбиться, не любить, забыв о браке и греховной связи, с рожденьем новым в сфере красоты, куда вознес меня поэт в сонетах?
УИЛЛ. О, Молли!
МОЛЛИ. И что ты знаешь о моем браке?  Это был опрометчивый шаг с моей стороны, как в юности бывает. Отец мой не признал его, и муж мой, повенчавшийся со мной тайно, был вынужден покинуть меня. Я не знаю, где он, может быть, уехал в Новый свет. Я как была Мэри Фиттон, так и осталась Мэри Фиттон.
УИЛЛ. На счастье мне и в горе!
МОЛЛИ. Твоя любовь наполнила мне душу поэзией, покровом нежной страсти, что нас свела, как песня и любовь, и ею одарила нас, как счастьем, земным ли? Нет, воистину небесным.
УИЛЛ. Конечно, я кругом тут виноват.
МОЛЛИ. Ты пел любовь и юность красоты, что воплощали мы с Уилли, значит, ты нас и свел, как многих ты сведешь напевом соловьиным по весне. О, не вини нас, мы ученики, и дело чести быть тебя достойными.
УИЛЛ. А скажут, ввел я вас в соблазн, как дьявол.
МОЛЛИ. Да, страсть была, и похоть, и любовь в ней проступали, жаля, словно пчелы, залечивая раны медом счастья. Нет, ничего чудеснее не знала!
УИЛЛ. Прости!
МОЛЛИ. Но с тем скорей грозила нам разлука на горе и во благо наших душ, возросших для любви высокой, чистой, как в юности бывает: все впервые, и страх неведом, как и грех, лишь радость пленительных волнений и мечтаний о восхожденье к высшей красоте.
УИЛЛ. Все так, все так! Да ты сама Венера...
МОЛЛИ. О, нет! Когда любовь, в любви все чисто, как в юности, а мы-то, знаешь, юны. Воспой любовь невинных юных душ, когда все внове, как в весенний день, и сладостная нега поцелуев, прикосновений первых до объятий сплетенных тел соединеьем в страсти, ликующей, как радость бытия.
УИЛЛ. Прекрасна красотою смуглой ночи в сиянии созвездий и зари, еще ясна умом, как светлый день!
МОЛЛИ. Прости. Прощай. Не проклинай меня.
УИЛЛ. Прощай, любовь моя!



« | 1 | 2 | 3 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены