Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Вестник. Киносценарий.

 Золотой парусник на кончике шпиля Адмиралтейства, просияв, словно плывет по воздушному океану, с высоты которого мы видим невский плес с Петропавловской крепостью, со Стрелкой Васильевского острова, со снижением взгляда до моста лейтенанта Шмидта.

Новенькая иномарка поворачивает к Неве и приближается к мосту, - за рулем Михаил Криницкий, рядом Татьяна Николаевна Левшина.

Этот светлый вечер - еще далеко до захода солнца - навевает Татьяне Николаевне нечто из юности, как молодые лица, мелькающие за стеклом, и среди них словно видит себя в возрасте ее дочери Софьи, а рядом с нею вышагивает странствующий студент... Впрочем, она вспомнила о нем, конечно же, из-за звонка ее мужа, который мельком повстречал Леонарда в Париже и позвонил жене.

Виды Парижа, Лев Андреевич Левшин с телефоном. И лица попеременно крупным планом.
ЛЕВШИН. Ты знаешь, кого я встретил здесь? Леонарда!
ЛЕВШИНА (невольно рассмеявшись). Князя?
ЛЕВШИН. Он долго приглядывался ко мне, а я-то сразу признал его, поскольку, знаешь, он нисколько не изменился, все тот же, каким приезжал в Россию... Если тогда мы все были молоды, а он как будто старше нас, то теперь мы в годах, а он молод, даже юн, чуть ли не в возрасте нашего сына...
ЛЕВШИНА. Как это может быть? Тебе всего лишь показалось.
ЛЕВШИН (явно встревоженный). Может быть. Но какая-то тревога вкралась в мою душу, будто это мой черный человек, как у Моцарта или Есенина.
ЛЕВШИНА. Не пугай меня, ради Бога! Что ты выдумываешь?
ЛЕВШИН (усмехнувшись). Да, ты права! Я возвращаюсь прямо в Москву.  Когда увидимся, пока не знаю. Целую тебя и Софью с Андреем!

Новенькая иномарка въезжает на мост, и открывается панорама классического Петербурга, как вечность, на фоне которой протекает сиюминутная жизнь, столь скоротечная, в быстрых переменах, как на сцене бытия.

Аэропорт «Пулково». Самолет из Парижа в Москву сделал остановку в Санкт-Петербурге. Лев Андреевич Левшин сошел на землю неожиданно для себя.
Левшин - он совсем недавно обрел плотность, упитанность и лоск преуспевающих молодцов от бизнеса и криминала, входящих во власть, ничего от профессора, интеллектуал, нашедший себя в политике, поскольку политика - тот же бизнес, форма самоутверждения элиты, - с дипломатом проходит по залу к выходу, поглядывая вокруг с готовой улыбкой, будто его встречают, и вдруг из группы журналистов одна из камер уставилась на него, но явно не его искали, и он случайно попал в кадр.
Рассмеявшись, он проходит мимо, делая вид, что ему не до интервью. День еще длился, тот же, что в Париже, где, кроме деловых встреч, в никакие приключения он не пускался, совок все сидел в нем, как он над собой посмеивался.

Еще не вечер, и Левшин позвонил по телефону-автомату к одной из сотрудниц фирмы, им созданной, генеральным директором которой он назначил, вместо себя, Михаила Криницкого, всем ему обязанного, каковым тот числился номинально, а всеми текущими делами занималась Татьяна, главный бухгалтер, жена Левшина.

И тут-то Анна впервые закатила ему сцену: крупный план попеременно.
АННА. Зачем Криницкому эта должность генерального директора? Лишь покрасоваться? Да, перед кем? Перед глазами твоей Татьяны... А мне ты подрубил крылья! Крылья любви и карьеры.
ЛЕВШИН. Как! Ты меня любишь?
АННА. А то нет? Чему удивляешься? Это подразумевалось так же, как ты любил меня нежно и пылко, как юноша, из чего он делает тайну от всего света. Это так романтично.
ЛЕВШИН. Я не романтик.
АННА. Ты хочешь сказать, что никогда не любил меня?
ЛЕВШИН. Нет, я любил тебя и люблю, что тут говорить.
АННА. Да, как не любить молодую женщину, которая отдается тебе до самозабвенья. Но, видно, любовь и карьера не стыкуются. Мы всего-на-всего занимались сексом.
ЛЕВШИН. Чего ты хочешь?
АННА. Это же ясно, чего хочет влюбленная женщина. Любви и семьи. Тем более если карьера не складывается, а время уходит.
ЛЕВШИН (весьма тронут). Что если мне взять тебя в Москву?
АННА. В качестве любовницы? Нет!
ЛЕВШИН. В качестве помощницы депутата.
АННА. А любовницу заведешь другую?
ЛЕВШИН. Нет, нет, сейчас мы этого вопроса не решим.
АННА. Значит, он не будет решен никогда.

Лев Левшин снова набирает номер телефона Анны, теперь уже домашнего.
Он застает Анну уже дома. Она отозвалась, как всегда, с веселой страстностью в голосе:
АННА. Ты откуда?
ЛЕВШИН. Упал с неба в районе Пулкова. Сейчас подъеду к тебе.
АННА. Нет, никак нельзя. Я собираюсь в Эрмитаж на музыкальный концерт. Позвони завтра.
ЛЕВШИН. Завтра рано утром я улетаю в Москву. Что если я приеду к тебе и останусь до утра? Я сошел в «Пулково», чтобы увидеться с тобой!
АННА. Нет, ничего не выйдет на этот раз. Сожалею. Поезжай домой. Небось, в аэропорту тебя встречали журналисты. Прости! Ты упал с неба слишком неожиданно для меня. Пиши! Что-то давно от тебя не было писем. А говорят, в Москве Левшин завел любовницу и собирается  на ней жениться. Поверить боюсь!
ЛЕВШИН. Это же ты!
В ответ лишь гудки. Делать нечего. Он позвонил домой. Никого. Еще не добрались до дома или тоже собрались на какой-нибудь концерт в одном из старинных дворцов, по новейшей моде. И тут настроение упало, и Левшин ощутил усталость и скуку. Он усаживается в такси, ощущая взгляд «черного человека», и резко оглядывается.
ЛЕВШИН. Черт!
ВОДИТЕЛЬ. Погоня?
ЛЕВШИН (рассмеявшись). Нет, поехали.

Пока несся на такси до города, наступили сумерки, фонари не горели, белые ночи еще продолжались.
Левшин выходит из машины на улице, открывает дверь в железной ограде в туннель двора своим ключом и проходит во двор со сквером; у одного из подъездов он снова взглядывает на ключи, и в этот момент свет мелькает со стороны подъезда напротив через деревья сквера, словно там открыли окно, и тут раздаются выстрелы - один, второй, третий...

ЛЕВШИН (мысли вслух). Как! Стреляют во дворе дома, в саду, здесь же дети бегают? Боже! Стреляют по тебе, дурак! Спрячься! Беги!

Судорожно вздрагивая, Левшин падает навзничь у мраморных ступеней подъезда, еще совершенно новеньких и сияющих светом, истекая кровью.

Внезапно стемнело, наступила ночь со звездами и послышались голоса, - видения и звуки, как из юности, но не его, а его детей.
Софья, высокая, тонкая, вроде бы неловкая и вместе с тем грациозная, лет 13-14, а Андрей, он моложе сестры на два года, где-то в полутемной комнате, -- это был летний сумрак в доме при ярком свете неба, - где то у одного небольшого окна, то у другого возились Софья и Андрей, боролись, по их обыкновению, появилась Таня, худощавая в юности, она чуть прибавила в весе, лицо ее не то, что округлилось, а наполнилось как бы свежими соками, - возможно, это была ее лучшая пора, как и он, Левшин, в это время раздался в плечах, с обозначением живота, лицо, как у бычка, быстро входящего в возраст.

Вслед за Таней входит в комнату Сергей Панин, который тоже раздался в плечах, головастый всегда, умудрявшийся ходить с живостью и широтой, почти не выказывая хромоты.

И тут Таня оборачивается, Левшин подумал - на него, нет, его там не было, - она бросает сияющий негой страсти взгляд на Панина, - что же это такое?!
«Сон!» - решает Левшин и просыпается от обжигающей боли.

Звездная ночь. Он куда-то уносится, как, бывало, ему снилось в детстве. И тут возникает Леонард, как Демон летящий, и уносится куда-то.
Из-за горизонта показываетсяся пылающий диск солнца, как при ночном полете в самолете, и проступают заснеженные вершины гор. Казалось, он летит в самолете, только на весу в стихии света, легкий, как пушинка.

А у подъезда дома лежало в неловкой позе, истекая кровью, его тело.
Затемнение.

Вид ночного города - Града Святого Петра - таинственный и безмолвный, даже в сияньи огней, как небо в звездах в вышине, вселяет чувство одиночества и тревоги. Но в двух-трех квартирах, интерьеры которых проступают из тьмы попеременно, ярко горит свет, поблескивают телеэкраны, уютно и, кажется, празднично тихо или шумно.

В просторных апартаментах в элитном доме, напротив знаменитых Крестов через Неву, загорается свет, входят в гостиную полнеющая дама и плотного сложения мужчина, коротко стриженный, тип преуспевающего менеджера или уголовника, ухоженного всеми изысками моды и роскоши.
ЛЕВШИНА. И зачем я к тебе заехала?
КРИНИЦКИЙ (задергивая шторы). Ясно зачем. После сытного ужина хочется клубнички.
ЛЕВШИНА. Смеешься? А сам все упрашивал, склонял, грозился...
КРИНИЦКИЙ. Я?! Грозился?

Уединяются в спальне.
ЛЕВШИНА. Завести любовницу.
КРИНИЦКИЙ. А у меня есть любовница.
ЛЕВШИНА (отодвигаясь). Есть? Кто она?
КРИНИЦКИЙ. Таня-Таня! (Накидываясь на нее, целует и смеется).
ЛЕВШИНА. Нет, мы всего лишь партнеры по бизнесу, который забросил мой муж, пустившись в политику.
КРИНИЦКИЙ. Партнеры по бизнесу! Да, это по-американски. Цивилизация!
ЛЕВШИНА. Что тебе не нравится?
КРИНИЦКИЙ. Нет, я в восторге! И от тебя, Татьяна.
Затемнение.

Интерьер комнаты с высоким потолком, с лепниной, с окном-фонарем, с книжными шкафами и большими картинами в золоченных рамах, как в музее. Входит мужчина средних лет с походкой, выдающей хромоту, - это Сергей Юрьевич Панин, он останавливается перед экраном, на котором лицо дикторши.
ДИКТОРША. У подъезда дома... застрелен депутат Государственной Думы Лев Андреевич Левшин...
ПАНИН О, боги!
Панин, покачнувшись и загрустив, делает широкие нервные шаги, словно падает.

Интерьер небольшой старой квартиры Левшиных, в которой живет Андрей; молодежная вечеринка по какому-то поводу: здесь Софья, ее подруга Катя, Олег Журавский, разумеется, Андрей и другие... Музыка, шум и гам... И все же расслышали новость, уже облетевшую весь мир.
КАТЯ. Левшин?!

Андрей, прильнув к экрану телевизора, узнает подъезд нового дома, где жили его родители, да и он сам, там - милиция, «скорая», толпа зевак...

Софья, еще не понимая, что случилось, принимается звонить домой, а затем набирает номер мобильного телефона матери.

В апартаментах у Невы зазвучала музыка откуда-то.
ЛЕВШИНА (лежа в постели, весело дышит и протягивает руку). Подай, пожалуйста, мою сумочку.
СОФЬЯ. Мама, что случилось?
ЛЕВШИНА. А что такое?
СОФЬЯ. Ты где?
ЛЕВШИНА. А ты где?
СОФЬЯ. Ты не знаешь, папу убили? Застрелили у подъезда нашего дома. Показывают в новостях. Мама! Почему?!
ЛЕВШИНА. Сейчас я подъеду. А ты где?
СОФЬЯ. У Андрея. Сейчас мы подъедем.
Уже весь город, вся страна, весь мир знает об очередном громком убийстве в России, а родные не выбегут из дома, их нет.

Интерьер квартиры Левшиных в элитном доме. Криницкий и Березин, один из оперативников, осмотрев все комнаты и углы, выходят в обширную переднюю, где собралась семья.

Андрей в горестном изумлении, Софья и Катя держатся вместе, стараясь не плакать, Татьяна Николаевна, по всему, в состоянии шока, двигается медленно и слепо и также взглядывает перед собой, казалось, плохо видит и слышит, но говорит внятно и громко:
ЛЕВШИНА. Что произошло, я не знаю. Никакой охраны нам не нужно.  (В сторону Криницкого.) Уходите и вы. Все уходите!

Оперативники на лестнице; к ним выходит Березин; уходят Криницкий и Катя.

Семья, оставшись одна, на кухне за поздним ужином. Телевизор нарочно не включали, на телефонные звонки не отвечали, но затем и звонки прекратились.
ЛЕВШИНА. Вам еще не хочется спать? Лучше бы вам заснуть.  А я приму ванну.
СОФЬЯ. Мама, ты как?
ЛЕВШИНА. Я-то ничего. Это похоже на сон, когда хочется проснуться, все в тумане, и какая-то тяжесть нависает надо мной, - но это знакомо, это ощущение горя и смерти.
СОФЬЯ. Да, мама, мы совсем недавно хоронили бабушку и дедушку.
ЛЕВШИНА. Они оба, несмотря на разницу характеров, устали от жизни и измучились от хворей почти в одно время, это было ужасно, но смерть наступила, как облегчение для усопших и живых, как вечное успокоение, чему впору позавидовать.
АНДРЕЙ (пребывая в горестном изумлении).. Но папу убили. Ему бы жить и жить.
ЛЕВШИНА. Это я виновата: втянула его в бизнес и политику, а скромного профессора кто бы заказал убить.
АНДРЕЙ (переглянувшись с сестрой).. Разве он не сам ввязался во все это?
ЛЕВШИНА. Да он и профессором, и заведующим кафедрой стал не без моей помощи..
АНДРЕЙ. Как?!
ЛЕВШИНА. Впрочем, я особенно не старалась, но умела обойти кого нужно из его сослуживцев. Ведь у меня был ключ к сокровищам, то есть к дефициту.
СОФЬЯ (с невольной улыбкой детского счастья). К заколдованным сокровищам принцессы.
АНДРЕЙ. Мама, что общего между высшей математикой и дубленками с женскими сапожками?
ЛЕВШИНА. Много общего, если речь о прикладной математике. Тут мало быть гением, все дело в приложении.
АНДРЕЙ. Папа был гением?
ЛЕВШИН. Нет. Все дело в приложении, когда это нефть и газ в условиях рынка. А вычислениями и опытами занимались его сотрудники.
АНДРЕЙ. Значит, он умел организовать дело?
ЛЕВШИНА. Да, с моей подачи, не говоря о капитале, когда дело дошло до организации фирмы. Он был беспечен и любил пожить в свое удовольствие, чтобы всерьез заниматься делом, все просчитывать... Одних математических выкладок в нашем деле мало. Я стала замечать у него головокружение от успехов и, чтобы он не загубил фирму, пустила его в политику. Я не хвастаю. Это моя вина. А там, вне поля моего зрения, повидимому, он запутался с этим благотворительным фондом, я не знаю. Хуже, если он потянет и нашу фирму. Уж этого я ему не прощу!
Татьяна Николаевна взмахивает рукой, выказывая наихудшие свои опасения, и уходит к себе.

Андрей и Софья поднимаются, словно мать накричала на них, чего не бывало, она умела с ними разговаривать.
СОФЬЯ. Она не в себе. Ложись спать. А я посижу у себя, пока мама не примет ванну и не ляжет спать.
АНДРЕЙ. Я-то засну. Но чуть что, разбуди. (Взглядывает на сестру с изумлением.)
СОФЬЯ. Что?
АНДРЕЙ. Как ни странно, в горе ты выглядишь удивительно хорошо.
СОФЬЯ. Я просто стараюсь не расплакаться. Уходи!
И они расходятся по комнатам.
В ванной Татьяна Николаевна, пустив воду, плачет.

На кладбище Панин лишь издали видит вдову на фоне множества венков и цветов, а затем за стеклами машины, Татьяна Николаевна узнает его, и глаза ее наполняются слезами.

Лестничная площадка у квартиры Панина. Сергей Юрьевич поднимается по крутым ступеням черной лестницы с ловкостью, словно скачет, как ребенок от нетерпения, и останавливается, заметив весьма странного вида молодого человека с кудлатой головой, в потертых джинсах, с тем ощущением, всегда удивительным, что это уже было. Это Леонард, которого повстречал в Париже Левшин.
ЛЕОНАРД. Здесь проживает Ксения Павловна?
ПАНИН (открывая дверь). Проживала...

Между тем до его слуха доносится голос бабушки и смех девушек, забежавших к ней по какому-то случаю. С большой кухни, куда и был вход с черной лестницы в прежние времена, они уходят в комнату Панина с той же старинной мебелью и картинами в золоченных рамах.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА (с таинственным видом). Не уходите. Прошу вас остаться.
ТАНЯ. А что такое?
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. У меня будет гость, который несомненно заинтересует вас. Молодой человек... Я видела его мельком на кафедре... Он приехал из русского зарубежья.

Ксения Павловна улыбается, старенькая, невзрачная, но очень живая. Зная с детства языки, она преподавала немецкий на филфаке.
ТАНЯ. А кто он?
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Князь Ошеров. Приехав в Россию, он пожелал встретиться с родными и, как я поняла, мы с ним родственники, хотя и дальние.
ВЕРА. Князь?!
Вера, подруга Тани, чуть не выронила бронзовую фигуру Гермеса, вытирая с нее пыль.

Панин впустил гостя в квартиру. Он был столь странен, что девушки рассмеялись, так обычно на него реагировали всюду и везде. И это князь? Словно бы заметив разочарование девушек, он представился скромно:
ЛЕОНАРД. Странствующий студент.
ВЕРА. Странствующий студент? У нас вряд ли его допустят до слушания лекций.
ЛЕОНАРД (обращая взор на картины и с тем же восхищением на девушек, сияющих какой-то особенной свежестью и чистотой). Нет, меня скорее занимают сокровища.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Сокровища? Что касается моих сокровищ, ничего не осталось, кроме этих картин второстепенных художников, серебряного ларца, ключ к которому давно потерян, да папки гравюр, ценность которых весьма сомнительна.
ЛЕОНАРД. А книги? А ваше прекрасное знание трех-четырех языков? Не прибедняйтесь, графиня. К сожалению, социальные, как и природные, катаклизмы неизбежны, и не нам роптать на наш век...
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. «Блажен, кто посетил сей мир...»?
ЛЕОНАРД. Да, да!
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. В этом вы находите утешение?
ЛЕОНАРД. Я не ищу утешения. Во мне мало христианского смирения.

Гость обращает внимание на девушек, не скрывая своего восхищения.
Таня и Вера переглядываются со смехом, находя князя весьма забавным.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Вы просто молоды, мой друг.  И я ничего не боялась и не сожалела об утраченных привилегиях и состоянии; я бы возненавидела себя за это.
ТАНЯ. Почему?
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Впрочем, это было в духе времени - и еще задолго до революции. Мы, в России, не принимали буржуазности во всех ее проявлениях. Мы стеснялись нашего благополучия и если чего мы жаждали, то знания и служения добру.
ЛЕОНАРД (с живейшей радостью). То была великая романтическая эпоха! Под ее знаком и проходит наш век, столь чреватый величайшими потрясениями, вполне в духе романтического миросозерцания.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА (с усмешкой не без горечи). Значит, и вы из той эпохи, князь?
ЛЕОНАРД. О, да!

Белая ночь над Невой. Таня и Вера вышли вместе с гостем и, естественно, вместо того, чтобы усадить его в такси, а самим сесть в трамвай, отправились проводить его пешком по Неве, вокруг Петропавловской крепости, с пляжем, и эта восхитительная прогулка по ночному Петербургу в сиянии белой ночи и невского плеса, когда город с его несравненной красотой предстает в вечности, вовсе вскружила голову Леонарду.

Он чувствовал себя юным, как в юности в том не отдаешь отчета от волнений и томления тела и духа, он юность свою ощущал, как счастье, как вдохновенную радость бытия.
Скинув кроссовки, Леонард проходит по песку к воде, а затем решает искупаться.
ТАНЯ. Ради Бога, время позднее. В это время у нас купаются разве что подвыпившие парни...
ЛЕОНАРД. А? Ну, за этим дело не станет.
Леонард оглядывается. Хотя вдоль берега вокруг Петропавловской крепости еще прогуливались люди, как то водится в белые ночи, киоски были закрыты.
ВЕРА. Надо позвонить Льву! (И не без умысла.) Это жених Тани.
ТАНЯ. Не слушайте ее, Леонард. Это не совсем так. Звони сама.
Леонард успел огорчиться, и Таня покачала головой, словно желая успокоить его.

Лев Левшин, разумеется, проявил интерес к гостю из русского зарубежья, который говорит о каких-то сокровищах.
Среди ночи застолье и даже купанье под утро в Неве, когда мальчики чуть не утопили друг друга, повздорив из-за того, что гость принимал Таню за принцессу, а Лев считал ее своей невестой.

Таня увела Льва домой, а Вера, будучи родом из Князе-Вяземского, уехала с Леонардом в деревню, бывшее имение князей Ошеровых. Сергей Панин и Лев Левшин, решив, что речь идет о спрятанных сокровищах, отправились за ними в погоню.

Утро настало свежее, чистое, за озером, весьма обширным, сияли кресты на маковках одной или двух рядом стоящих церквей. Пройдя за выступ леса, Сергей и Лев ахнули и залюбовались чудесным видом. В глуши, казалось, неведомо почти ни для кого возник за озером прекрасный парк с дворцовым ансамблем, с колоннадой полукругом, с церковью и другими постройками несомненно еще первой половины XIX века, а уже ближе к устью речки - деревня, тоже на высоком месте, весьма ухоженная, стародавняя, точно все это сон.

По синему небу бежали ослепительно белые тучки - издалека, казалось, точно и они вечны над этим озером с топкими вдали берегами, заросшими осокой.

Сергей Панин бродил и берегом, и лесом, наслаждаясь тишиной, краем, куда его занесло, и той необъятной далью, что ощущалась здесь как-то совершенно необыкновенно. Она отдавала не только пространствами, но и временем, историческим временем бытия человека, народа и даже человечества. Впрочем, это осознал он вполне лишь впоследствии, а тогда скорее грустил, грустил без конца - то ли из-за Веры, то ли из-за Тани, со слов Льва, потерявших обе головы из-за князя, гостя из русского зарубежья, одетого, как хиппи.

Около полудня появились люди, перешедшие речку через шаткий мост, среди которых Панин узнал Веру и Леонарда, а за ними шел Лев, весьма смущенный, ведь он так и успел или просто не сумел объясниться с Леонардом и Верой, зачем его-то занесло сюда.
Но Вера обрадовалась Сергею и его машине, ведь так напрашивалось сказать Леонарду, что Ксения Павловна забеспокоилась за него и отправила внука вслед за ними. Наводящими вопросами и восклицаниями Вера легко добилась от Сергея именно такого объяснения, и поскольку у Леонарда по отношению к внуку графини не было никаких неприятных чувств, чего не скажешь относительно Левшина, то он очень обрадовался.
ЛЕОНАРД. Чудесно! (Бросая последний взгляд на усадьбу на дальнем берегу.) Здесь я не жил. Имение принадлежало князю Ошерову, моему отчиму, который усыновил меня незадолго до революции.
ЛЕВ. Ну, конечно, он родился незадолго до революции!
ВЕРА. Перестань. Поехали! Много чудес я могла бы порассказать вам, да вы не поверите.

Квартира Панина при жизни его бабушки. К приходу Ксении Павловны подъехали и Лев с Верой, а Таня накрыла стол к ужину.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. А! У нас гости... И Леонард отыскался, слава Богу!

С Таней и Верой Ксения Павловна расцеловалась, то есть подставила им щеку, с досадой и радостью сознавая при этом свою старость и их цветущую, благоуханную юность, что отражалось в ее глазах.
Леонард, поднявшись навстречу графине, церемонно поцеловал ей руку. Когда Лев хотел проделать то же самое, Ксения Павловна отмахнулась от него, вызвав смех вокруг.

КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Хорошо, хорошо. Стол готов. Садитесь, садитесь. А я не голодна. В гостях была, не знала, что вы здесь. Расскажите, что это с вами приключилось.
ВЕРА. Леонард, узнав, что я родом из Князе-Вяземского, а это, оказывается, бывшее имение князей Ошеровых, захотел побывать там, и я повезла его в нашу деревню, - Таня ничего не знала, - а мальчики каким-то образом проведали о том и, решив, что мы отправились на поиски сокровищ, погнались за нами.
ЛЕОНАРД. Это была чудесная поездка. Один вид деревни за озером с церковью, точно с картины Левитана, дороже всех сокровищ мира. (Он вставал, садился, выглядывал в окна в «фонаре», откуда был виден золотой шпиль Петропавловского собора с ангелом.) И отсюда вид чудесный!
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. А вы верите в Бога?
ЛЕОНАРД. Нет, я не верю в Бога в обычном религиозном смысле, но способности души верить, надеюсь, не утратил.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Вера, по-вашему, способность души?
ЛЕОНАРД. Да, мне так кажется. Вера - это свойство души, как воля, как ум... Рассудок и вера в известной гармонии и составляют разум человека. Здесь квинтэссенция всех чувств человека как чисто природных (ведь мы верим своим глазам и ушам), так и духовных, высших.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Пожалуй.
ЛЕОНАРД. Вера - ведь всегда поэтическое чувство, не правда ли? И в этом своем качестве она сливается с эстетическим чувством, с восприятием и переживанием красоты. В красоту тоже нужно верить. Я думаю, необходимо верить и в научные истины. Одно рассудочное знание законов природы и вообще нравственного мира - мертвое знание. Вера лежит в основе познания и вдохновения; это сфера высших взлетов человеческого духа, когда он видит и Бога, свой идеал сверхсовершенной личности.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Да, вы верите!
ПАНИН. А все-таки во что верить?
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Вопрос коварный, по-настоящему очень трудный. Какие колоссальные усилия затратили на его решение тот же Достоевский или Лев Толстой.
ЛЕОНАРД. Да, Ксения Павловна. Желание веры - это уже добро; на этом собственно основана вся энергия исканий и мучений и Льва Толстого, и Достоевского, да и всех религиозных мыслителей. Но рядом с ними как спокойно во что-то верил Чехов! (Он прошелся как бы от удивления.) Во что и как верил Чехов? Усилия верить мне, хотя и понятны, но чужды. Я, конечно, верю... Во мне это как основа моей души и характера, нечто нераздельное от меня самого, не вовне, а в самой сути моего «я», моего мироощущения. Моя вера во мне прозрачна, и мир она делает для меня прозрачным.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Послушайте! Да вы счастливый человек, Леонард! Вы обладаете алмазным ключом к счастью!
ВЕРА (переглянувшись с Таней). А что такое счастье?
ЛЕОНАРД (тоном шутки). О, если я обладаю алмазным ключом, уж наверное, могу вам сказать, что такое счастье.
ТАНЯ. Постойте, Леонард! Не спешите, ради Бога, с ответом. Ключ еще не у вас на руках. От вашего ответа, я думаю, зависит все.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Что такое?
Она завертела головой, уловив волнение и тревогу на лице и голосе племянницы, и как она вся преобразилась.
ТАНЯ. Вам ли не знать, графиня? Верная хранительница заколдованных сокровищ! Леонард, молчите! Не спешите с ответом. Так легко ошибиться!
ВЕРА (простодушно, что у нее выходило вместе с тем и лукаво). Леонард нам рассказал сказку о заколдованных сокровищах принцессы, верной хранительницей которых была некая графиня.

Лев и Вера затеребили Леонарда, чуть ли не хватая его за руки, торопя с ответом.
Воспользовавшись суматохой или по какому-то наитию, Панин проходит к книжному шкафу, - при этом он оказывается за ширмой, отодвинутой ближе к двери, - достает серебряный ларец, в котором вдруг что-то сдвинулось и щелкнуло. Он сразу понял, что крышка свободна, и ее можно откинуть. Так все и случилось.

Внутренность ларца, содержимое его разочаровали: ничего особенного, театральный бинокль с позолотой и инкрустацией, дамские перчатки, гусиное перо, афишки, путеводители по Москве и Петрограду, цветные мелки и карандаши, акварельные краски и тому подобная мелочь. Когда он все выбрал и начал было бросать обратно, вдруг что-то просияло на дне, бархатном дне одного из отделений ларца...

Панин отодвинул повисшие пальцы перчаток - там лежал махонький, весь прозрачный и сияющий в собственных лучах алмазный ключ. Он затаил дыхание и быстро все убрал, прикрыл осторожно ларец и засунул его в дальний угол, где он лежал неприметно многие годы, забытый всеми, даже Ксенией Павловной.

Панин прошел в ванную комнату, поглядел на свое довольно крупное, в общем вполне благополучное лицо молодого мужчины и усмехнулся, боясь поверить, что именно он обладатель алмазного ключа. И это не выражение, не символ, не метафора, пусть ими забавляется Леонард, а ключ к неведомым сокровищам, настоящий алмазный ключ. От удачи и предчувствия счастья у него закружилась голова, и он упал навзничь. Что-то полетело вокруг него, на звон и шум прибежали, подняли Сергея и уложили в постель. Он не ушибся, он спал со счастливым выражением на лице.

Эрмитаж. Анфилада залов, по которой мы словно проносимся, на мгновенья возникают шедевры мирового искусства, перед которыми среди публики видим Леонарда и Таню.

Комната Ксении Павловны. Все собрались на прощальный вечер.
ЛЕОНАРД. Посетить Эрмитаж, как прожить целую жизнь, да не одну, да в разных странах в череде столетий...
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Да, да, вы счастливый человек.
ЛЕОНАРД. Мне кажется, я знаю, что такое счастье. Возможно, я ничего нового не открыл. Конрад писал: «Сущность искусства - пробуждать в людях чувство чудесного». С этим можно согласиться. Искусство, культура в широком смысле слова - вот вам беспредельная область чудесного, равная Вселенной, на краю которой поместим, если угодно, и боженьку.

Ксения Павловна кивает головой с благодарностью, повеселев глазами и даже помолодев.
ЛЕОНАРД. «Красота есть лишь обещание счастья», сказал Стендаль в трактате «О любви». То есть он говорил о красоте женской. Этого не мало. Но мне думается, красота может служить и источником счастья. Да и нет иного источника! (Все более проникаясь, очевидно, значением своих слов.) Когда я испытываю чувство прекрасного - перед небом и морем, или перед картинами великих художников, или при чтении, или перед женщиной, пусть промелькнувшей лишь на миг передо мной в многолюдной толпе, я тогда и бываю по-настоящему счастлив. Я думаю, счастье - чувство прекрасного.
ПАНИН. Всего-то?
ЛЕОНАРД. Область прекрасного беспредельна! (Взглядывая на Таню.) А ныне я счастлив особенно, нигде в мире, как в России, я не видел столько красивых девушек и молодых женщин, при этом поразительная открытость и веселость, человечность, что, впрочем, замечаешь еще в портретах Рокотова и Левицкого.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Да, только для непосвященных не остается ли она, сама красота и вся область прекрасного, неким заколдованным царством, и это помимо всевозможных запретов и гонений?

Панин уходит в сторону, вспомнив о ларце, и достает его. Все собираются вокруг ларца.
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Открыл?
ПАНИН. Да. Смотри!
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Это перчатки моей мамы. Бинокль театральный. Семейная реликвия.
ПАНИН. Смотри! Что там видишь?
КСЕНИЯ ПАВЛОВНА. Ах! Леонард! Ключ, алмазный ключ! Таня! Невероятно! Оказывается, я всю жизнь была обладательницей алмазного ключа!
ТАНЯ. Можно его взять в руки?
Таня осторожно касается двумя пальцами крохотного ключика, который оказывается на ее ладони. Ключ сиял, точно на весу, то есть весь на свету, прозрачный и лучезарный, поющий, как поют цветы и бегущие воды.
ЛЕОНАРД. О принцесса!
ТАНЯ. Вот он и открыл нам сокровища Эрмитажа, не так ли?
Тут позвонили. Подъехала Вера.

Интерьер квартиры Панина в наши дни. Панин входит в квартиру, сознавая, что ему всего лишь припомнилось явление гостя из русского зарубежья.
Телефонный звонок, весьма странный, спрашивали Ксению Павловну, умершую уже давно. Далее крупным планом попеременно Панин и Леонард, или Леонарда мы видим с мобильником у дачи в стиле модерн, с видами Нижнего парка в Петергофе.
ПАНИН. А кто ее спрашивает? .
ЛЕОНАРД. Простите, ради Бога! Я знаю, графиня умерла.
ПАНИН. Да. И давно, лет двадцать тому назад.
ЛЕОНАРД. Значит, вскоре, как приезжал в Россию князь Ошеров...
ПАНИН. Леонард?
ЛЕОНАРД. Да! А вы внук Ксении Павловны с известной русской фамилией Панин?
ПАНИН. Он самый. Вы где?
ЛЕОНАРД. Я здесь, в Петербурге, остановился на знакомой даче прошлого века, чудом уцелевшей. Я был на похоронах Льва Левшина, видел вас издали... Но не был уверен, что это вы. Мы могли бы увидеться с вами?
ПАНИН. Конечно! Буду рад!
ЛЕОНАРД. В Петергофе в Петров день будет празднество, как встарь. И вот мне пришло в голову принять участие в маскараде... Но я здесь никого не знаю... Нужна компания из молодежи... Вы не могли бы помочь?
ПАНИН. Как?
ЛЕОНАРД. Пригласите девушек и юношей из ваших родных и знакомых. Я разодену их в маскарадные платья и костюмы... Я уже видел здесь ряженых. Они чинно стоят или расхаживают, как манекены, а мы устроим настоящее празднество.
ПАНИН. Надо подумать.
ЛЕОНАРД. Я еще позвоню.
ПАНИН. Хорошо. (Опускает трубку с весьма озадаченным видом.)

Еще один странный звонок.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Панин Сергей Юрьевич?
ПАНИН. Да,
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Здравствуйте! Примите приглашение на поминки на девятый день... Адрес... Будете?
ПАНИН. Да, конечно.

Квартира Левшиных в новом доме. Блеск интерьера, мебели, светильников большой квартиры ослепили Панина, а с публикой, настроенной празднично у стола и столиков, которые ломились от яств, заставили его сразу пожалеть, что приехал, да и вошел он с кем-то, кого никто не встречал.

Показалась Татьяна, опять издали, в окружении не родных, а скорее деловых людей, - она приветствовала его весело, движением указательного пальца давая понять, что они еще успеют переговорить. И все же он решил потихоньку уйти с этого празднества по убиенному, как к нему подошла девушка, которая тоже явно избегала гостей. Ее голубые глаза заглянули прямо в душу.
СОФЬЯ. Не узнаете? Сергей Юрьевич, я Софья.
ПАНИН. Нет, нет, еще как узнаю! Ты... Если в горе вы столь хороши, то, надо думать, вы прекрасны, когда веселы и счастливы.
От неожиданности пробормотал Панин не совсем кстати, вместо обычных слов сочувствия и соболезнования.
СОФЬЯ. О, нет! (Улыбнулась, весьма похожая на мать в юности, только выше ростом и тоньше.) Мне кажется, я уже никогда не буду весела и счастлива... как в то время, когда вы у нас бывали... Но вам я рада! (Протягивает руку с узкими и длинными прекрасными пальцами.)
ПАНИН. И я вам!
СОФЬЯ. Вы хотели уйти? Почему?
ПАНИН (со смущением, словно обласканный прикосновением ее руки). Я здесь никого не знаю, кроме вас и вашей матери. А где ваш братец?
СОФЬЯ. Вероятно, в своей комнате, правда, он не живет с нами, а в нашей старой квартире, где вы у нас бывали. (Взглядывая вокруг.) Да, здесь лица здоровые, солидные, сияющие довольством... А вы прежний, только постарели, но не очень, не смущайтесь. Идемте. (Повела его обратно в столовую.).  Я наблюдала за вами, Сергей Юрьевич. Вы даже не выпили толком и не закусили.
ПАНИН. Я помянул.
СОФЬЯ. Вместе.

Софья налила ему водки и себе; глаза ее наполнились слезами, когда они, приостановив инстинктивное движение чокнуться, поглядели друг на друга совсем близко; он не испытывал жалости, даже в слезах она была столь хороша, более, чем молодость и красота, в ней сияло благородство, кроме шарма. Она заметила в его глазах восхищение ею и выронила рюмку от неожиданности. Со звоном она разбилась о паркет. Какой чудак однако! В досаде Софья покраснела.
ПАНИН. Это к счастью.
Он опустил рюмку.
СОФЬЯ. Не хотите выпить и за мое счастье?
Он выпил и предложил отойти от стола.
СОФЬЯ. Вы хотите все-таки уйти?
ПАНИН. Да.
СОФЬЯ. Вы переговорили с мамой?
ПАНИН. О чем?
СОФЬЯ. Мне кажется, она хотела переговорить с вами, как мне захотелось заговорить. Мы остались одни. Много народу, много разговоров, но это же шум вокруг да около, никому нет дела до нашей беды. Скорее злорадствуют и думают, что с ними-то ничего такого не случится.
ПАНИН. Конечно, если ваша мама захочет меня видеть, мы встретимся, но переговорить о чем-то сейчас невозможно. Это и будет один шум.
СОФЬЯ. Ну, не спешите уйти. Идемте со мной.

За Софьей издали следил Криницкий и, улучив момент, справился у Татьяны Николаевны:
КРИНИЦКИЙ (кивком указывая на Панина). Это кто?
ЛЕВШИНА. Один из друзей Левушки.
КРИНИЦКИЙ. Почему я его не знаю?
ЛЕВШИНА. Последние годы мы не виделись. Он не бывал у нас.
КРИНИЦКИЙ. Не преуспел?
ЛЕВШИН. Нет. Но, может быть, к счастью.
КРИНИЦКИЙ. Ну да.

Софья привела Панина в одну из комнат, где у компьютера сидел ее брат Андрей, а в кресле перед столиком с бутылками и закуской молодой человек с длинными волосами, одетый тоже не по современной моде, весьма небрежно или бедно. Это был Саня Сомов, племянник Панина.
ПАНИН. Саня! Ты откуда взялся?
СОМОВ. Сотрудничаю с фирмой «Порфира» как дизайнер. (Поднявшись, вместо того, чтобы подать руку, хватается за бутылку.)  Буду рад с вами выпить!
Радость его была столь явна и искренна, хотя и не к месту, что все рассмеялись.

Входит Татьяна Николаевна, вздыхая с облегчением.
ЛЕВШИНА. Гости разъезжаются. Не уехать ли нам на дачу?
Вопрос ее относился прежде всего к детям, но она взглянула и на Панина с какой-то мыслью.  
СОФЬЯ. А здесь уберут?
ЛЕВШИНА. Мои сотрудницы все это организовали, пусть сами и наведут порядок. (К Панину.) Ты не оставишь нас одних. Водитель наш и охранник напился. Хорошо, что я не пила вовсе. Я поведу машину.
ПАНИН. Я за охранника? Хорошо.
Вынужден был согласиться Панин от неожиданного предложения, и все рассмеялись. Семье в виду чрезвычайных событий был необходим не столько охранник, а громоотвод.
ЛЕВШИНА. Это мысль! Стрелять умеешь?
Татьяна Николаевна оживилась, приглядываясь с новым вниманием к Панину: он был широкоплеч, подвижен по-прежнему, несмотря на едва приметную хромоту, во всей фигуре и в руках чувствовалась сила.

Сомов, поднявшись, молча раскланивается, вероятно, задетый тем, что его не пригласили с собой. Татьяна Николаевна выходит с ним и вручает сумку с деликатесами и бутылками, окончательно смутив его.
ЛЕВШИНА. Вам это не помешает. Не забудьте, вы обещали отладить компьютер Софьи.
Сомов с видом побитой собаки, которую достали костью, без лишних слов исчезает за дверью.
 
Когда из ярко освещенной квартиры выбрались на улицу и понеслись в машине по широкому проспекту и по шоссе вдоль железнодорожного полотна в виду открытых пространств до Пулковских высот, оказалось, день еще длится, солнце садилось где-то за Красным Селом, вошедшим в черту города, оставаясь высоким зеленым массивом. Пора белых ночей продолжалась.

В пути, ведя машину не без удали, что вызывало смех у Софьи с Андреем, Татьяна Николаевна все расспрашивала Панина об его жизни, может быть, отвлекаясь от горестных и тревожных раздумий, когда не знаешь, чего еще ожидать. Уж верно, ничего хорошего.
ЛЕВШИНА. Как ты жил эти годы?
Панин, взглядывая на воздушный бело-серебристый лайнер, идущий на посадку в аэропорту «Пулково», поводит головой.
ПАНИН. Мне кажется, мы летим в космическом корабле, части которого разъединились - по разным причинам, то ли из-за нехватки энергии, то ли для сбережения ее в собственных интересах, а может статься, ради свободы и процветания. Но в отдельности, да в условиях звездных войн, никому не выжить, утрачены общие цели и ориентиры, и корабль летит в никуда. В бездну.
ЛЕВШИНА. Писатель.
Татьяна Николаевна произнесла это слово с интонацией утверждения факта без оценки, в чем Панин уловил иронию и усмехнулся.
СОФЬЯ (по-детски зазвучавшим голосом). Мама, у нас ведь была книга Сергея Юрьевича?
АНДРЕЙ. Была, да ты выкупала ее в ванне.
Андрей заметил в ее тоне и получил от сестры хлопок по колену.
ЛЕВШИНА. Уронила в воду, когда мылась.
СОФЬЯ. Мама!
ЛЕВШИНА. Была еще одна книга. А что сейчас?

Татьяна Николаевна не обращает внимания на спор и возню детей на заднем сиденьи.
ПАНИН. Ничего!
ЛЕВШИНА. Как ничего? Сколько книг издают. Сколько новых издательств.
ПАНИН. Это как с изобилием продуктов в магазинах. Ныне большинство прекрасных изданий мне недоступны по баснословным ценам.
ЛЕВШИНА. Как! Ни издать свою книгу не можешь, ни купить?
СОФЬЯ. Мама!
ЛЕВШИНА. Что?
СОФЬЯ. Мы подъезжаем.
ЛЕВШИНА. Да. Прости. Вон на склоне холма среди деревьев наш дом - из светлого кирпича с красными зигзагами. Ты же здесь у нас не был.

Подъехали к дому, и Андрею было поручено показать усадьбу и дом, а хозяйки вынули сумки с припасами к чаю, накрыли стол в просторной кухне-столовой.
Когда сели за стол, Татьяна предложила Панину выпить, изъявляя готовность составить ему компанию. Андрей налил себе и сестре вина. Свет был выключен, горели свечи, в окна заглядывала белая ночь.
ЛЕВШИНА. Пусть земля ему будет пухом.
В ее голосе послышались слезы.
ПАНИН. Царствие ему небесное. Кажется, так говорят по-христиански или у православных.
ЛЕВШИНА (обрадованно, смахивая слезы). Да!
ПАНИН. Аминь!
Андрей и Софья, переглядываясь, смеются. Похоже, Панин сыграл роль громоотвода, горечь утраты и напряженное уныние, связанные с поминками, как бы разрядились, как небеса при грозовых тучах.
ПАНИН (загадочно улыбнувшись). Вы знаете, кто мне звонил?  Гость из русского зарубежья. Говорит, был на похоронах...
ЛЕВШИНА (вздрагивая и нахмурившись).. Так это был он? Я видела его мельком, но решила, что мне показалось... Левушка звонил из Парижа о встрече с князем Ошеровым... Боже! Стало быть, это был он? Такой же или даже чуть моложе, каким приезжал в Россию... двадцать лет тому назад. Это же его сын!

Такая догадка казалась всего естественней.
ПАНИН. Но со мной разговаривал тот, который приезжал незадолго до смерти Ксении Павловны, иначе он представился бы как сын князя Ошерова.
СОФЬЯ. Гость из русского зарубежья? Разве он не из сказки?
ЛЕВШИНА (взглядывая на Панина интимным взглядом). Да, из сказки нашей юности.
ПАНИН. История эта случилась не в наши дни, когда границы страны открыты, и всевозможные обмены легко осуществляются, а вскоре после того, как спал железный занавес, да еще не совсем. И вот, как бы отодвинув часть занавеса, показался на сцене некий персонаж, в котором история отразилась самым причудливым образом, смешав в нем и все вековечное, старинное, чисто русское, и все самое современное по новейшим образцам развитых цивилизаций Запада, а может быть, и Востока.
СОФЬЯ. Это же из вашей сказки о заколдованных сокровищах принцессы и алмазном ключе?
ПАНИН (рассмеявшись). Из новеллы. Это был русский человек из ушедшей России, из прошлого, которое было действительнее настоящего, сиюминутного, в своем роде инопланетянин, точнее, астронавт из космического корабля, который унесся в глубины Космоса на столетия, с высочайшим уровнем, разумеется, жизнеобеспечения, когда душе особенно нужна связь с Землей, пусть погруженной в свои обыкновенные неурядицы и трагедии.
АНДРЕЙ. Фантастика!
ПАНИН. Леонард остановился в Петергофе и приглашает нас принять участие в маскараде.
ЛЕВШИНА. Нас?
ПАНИН. Молодежь. Обещает одеть ее в маскарадные платья и костюмы...
ЛЕВШИНА (неодобрительно). Что это он задумал?
СОФЬЯ (переглядываясь с братом и вскакивая из-за стола вместе с ним). Маскарад?!
ПАНИН (показывая на детей кивком головы). Вот что он задумал! Возьмите с собой еще кого-нибудь из друзей..
СОФЬЯ. Конечно. А вы возьмите с собой племянника.
ПАНИН. Не уверен, умеет ли веселиться, как все. Эти компьютерщики все не от мира сего.
ЛЕВШИНА. Ничего хорошего не предвещает новое появление Леонарда. Он странный. Недаром при всем его восхищении мной я поостереглась с ним связываться. Вера потянулась за ним и погибла. Боже! Левушка звонил мне из Парижа...
Татьяна Николаевна осеклась: черный человек?!

Поездка в аэропорт запомнилась Панину, как сон; но сны забываются, а этот он помнил и даже видел во сне в таких подробностях, в какие уж никак не мог поверить.
Город на Неве возникает в лучших видах, как на открытках, только в яви.

Леонард бросал прощальные взгляды по сторонам с восторгом и грустью, а Вера, по своему обыкновению, не вынося его грусти, теребила его, касаясь его плечом, что он воспринимал, как ласку, невольно отзывался, брал ее руку и вдруг, вероятно, неожиданно для самого себя, поцеловал ее в ладонь, как Лермонтов Сушкову, если верить ее воспоминаниям, - Вера вспыхнула - от радости и стыда, поскольку она замечала на себе взгляд Панина в зеркале над лобовым стеклом.
ВЕРА (шепотом). Ах, что с вами, князь?
ЛЕОНАРД. Что за диво? Я влюблен, я люблю вас!
ВЕРА. А Таня?
ЛЕОНАРД. И в нее я влюблен и люблю ее. Но как принцессу.
ВЕРА. То есть в сказке? А я тут, и со мной все можно?
Это прозвучало, как упрек, и Леонард огорчился.
ЛЕОНАРД. Простите.
ВЕРА (рассмеявшись). За что? Какой вы странный! Таня права, вы не от мира сего. Просить прощение за увлечение и любовь! Когда я на седьмом небе!
Так они всю дорогу переговаривались, и Панин с упавшим сердцем ожидал, что вот-вот князь сделает Верочке предложение, и та, конечно, бросится ему на шею, забыв о нем.

Выехали за город, Пулковские высоты с башней телескопов и аэропорт уже заполнили пространство до горизонта, Вера потянулась к Леонарду, но тот словно выпал в открывшуюся дверь, а впереди показалась целая стайка женщин и детей, откуда они тут взялись, - машина повернула круто и, опрокидываясь, упала в кювет.

Когда Панина вытащили из машины, оказалось, он цел и невредим, только не в себе; он глазами искал среди собравшихся на обочине Леонарда, об нем никто не упоминал, а говорили лишь о девушке, разбившейся на смерть. Какой ужас!
Подъехала милицейская машина, затем «скорая», ситуация была ясна из показаний очевидцев; поскольку о Леонарде никто не упоминал и не спрашивал, Панин умолчал о нем, полагая, что князь спасся, выпав из машины в момент аварии, и смылся, опаздывая на самолет, уехал на попутной машине.

ПАНИН. Вскоре пришла открытка с видом замка в горах. Леонард просил прощения, что доставил столько хлопот со своим появлением в России, сожалел о Вере и выражал надежду на встречу в будущем, потому что он не забывает о тех, с кем свела его судьба.
ЛЕВШИНА. Боже! Ну, хватит, хватит.
Дети, попрощавшись, расходятся по своим комнатам.

Гостиная. Татьяна Николаевна и Панин у камина в креслах.
ПАНИН. После звонка Леонарда я нашел открытку и среди женских фигурок, я думал, это туристы, знаешь, я узнал Веру.
ЛЕВШИНА. А меня там не было? Я пьяна, но это ничего. Ты знаешь, что взбрело мне в голову? Вместо того, чтобы заниматься извозом, будь у меня водителем-охранником, а?
И она сама первая рассмеялась.
ПАНИН. Для меня это больше, чем бессмыслица.
Панин, задетый и ее пьяной мыслью и смехом, встает.
ЛЕВШИНА. Глупость, да? А если рекламой займешься? Я просто ищу способ помочь тебе.
ПАНИН. Вы и так помогли мне, взяв на работу Саню.
ЛЕВШИНА. «Вы» опять. Детей тут нет. Что касается Сомова, он вышел к нам случайно и выполняет заказ...  Говорят, он хороший дизайнер, но характер неровный, в двух последних местах не удержался из-за этого, а у нас готов оформиться на полставки, больше работает от себя.
ПАНИН. Я знаю. Я с ним не могу найти общего языка, как с его отцом у меня было. Правда, мы с ним были всего лишь двоюродные. Когда нуждался в деньгах, всегда меня находил.
ЛЕВШИНА. Что с ним случилось?
ПАНИН. Спился. Я даже на его похороны не пришел, чего Саня простить мне не может. Не знались много лет, как увиделись на поминках его жены, как сегодня, разговор зашел о компьютерах, и он загорелся идеей купить мне компьютер дешево, в фирме у своих приятелей, с тех пор изредка созваниваемся, но общения не выходит...
ЛЕВШИНА. Хорошо, наконец меня клонит в сон. (Уходя к себе.) Я засну сейчас... Кажется, я еще чего-то хотела, но боюсь отогнать сон...



« | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены