Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Вестник. Киносценарий.

 Панин отправился искать отведенную ему комнату и заблудился в переходах и лестницах двухэтажного, с мансардой, дома. Он спустился в гостиную, где у камина решил вздремнуть в кресле, как откуда-то сверху показалась Софья, по плечи, но обнаженные плечи, казалось бы, ничем непримечательные, худые, девичьи, представили ее неожиданно столь привлекательной, что он уставился на нее с нескрываемым восхищением.
СОФЬЯ. Что не спите?
ПАНИН. Не нашел свою комнату.
Показалась ее рука с длинными пальцами и направила его, куда идти, и тут пронесся ее смех.
Панин улегся и, засыпая, видел где-то на потолке, вместо старинной лепнины или живописи, прелестную девушку с тонкими обнаженными плечами, полную жизни и изящества.

Он стоял на трамвайной остановке у цирка с новенькой мемориальной доской о старом цирке Чинизелли, одна фамилия которого отдает стариной и сказкой, когда, как нарочно, пошел снег, пушистый, настоящий сказочный снег. Ему стало ясно, что сейчас что-то непременно должно произойти. Чуть наискосок улицу перебегала молодая женщина в кожаном пальто, сидевшем на ней ладно, в вязаной спортивной шапочке, по новейшей моде, в сапожках, тоже точно пригнанных к ее ножкам, женственным и по линиям, и по поступи. «Как кинозвезда!» - усмехнулся Панин, ибо успех, публичность, талант делают актрис в самом деле особенными, хотя в чем-то смешными, невинно забавными существами.  Она остановилась на тротуаре где-то за его спиной, словно избегая его внимания, он однако не удержался и оглянулся: глядя прямо перед собой и как бы не видя ничего, стояла Вера, озябшая, грустная.
ПАНИН. Это сон!
Мило захлопав глазами, она улыбнулась.
ПАНИН (покачнувшись, словно отступился).. Вера? Неужели это вы?
ВЕРА. Да. Она самая!
Подтвердила Вера с готовностью, не без вызова и выражения независимости, между тем как ее глаза, чистые, очень выразительные, как будто говорили: «А вы тот самый, за кого хотела выдать меня замуж графиня, то бишь, ваша бабушка? А вы ничего!»
Он откровенно заглядывался на нее. В этом пальто и в этих сапожках, столь добротных и баснословно дорогих, и при этом спортивная шапочка - точно понарошке, из иного мира, из детства!
С наступлением ранних зимних сумерков снег летел, ложился на землю и на деревья все светлей, все ярче. Он не заметил, как заговорил вслух, выказывая свое восхищение, Вера изумилась, какие это речи ведет он, и встряхнула головой.
ВЕРА. Петушок.
 Это, конечно, о шапочке, а он вдруг залился смехом, в первую минуту решив, что она его называет петушком.

Идет снег. Вода на Фонтанке чернеет. Чернеет и небо. Фонари еще не горят, с них струился снег.
Казалось, то промелькнуло всего лишь воспоминание, а стояла, глядя на него со смехом в глазах, Таня в дубленке с распушенными краями, с вышивкой.
ТАНЯ. Не узнаешь, что ли?
Голос ее прозвучал на простонародный лад, как у Веры.
ПАНИН. Еще как узнаю!
Они давно не виделись. Он откровенно любовался ею, словно влюбленный.
ТАНЯ (ахнув про себя). Что? Что?
ПАНИН. Что же никогда не заедешь?
ТАНЯ. Ты куда? Домой? Хорошо, поехали!

Подошел трамвай, весьма переполненный, но с публикой, настроенной весело, все уже жили ожиданием праздника; Сергей всячески старался оберегать Таню, наконец, она оказалась в его руках, точно он обнимает ее, что всех веселило вокруг. Выбравшись из трамвая у самого дома, почти побежали, держась за руки, вошли в подъезд, и тут Таня поцеловала его.
ПАНИН. Таня, что ты делаешь?
ТАНЯ. Это за Веру.

Вошли в квартиру, Таня, скинув дубленку, попросила его помочь снять сапожки, мол, молния застревает, и продолжала всячески ласкать.
ПАНИН. Нет, это сон!
ТАНЯ. Не спрашивай ни о чем. Идем скорее!
ПАНИН. Что происходит?
ТАНЯ. Мое появление у тебя, тем более это самое...
Снимая с себя свитер, она торопила его знаками, чтобы и он раздевался.
ТАНЯ... представь, всего лишь сон.
ПАНИН. Сказка!
ТАНЯ. Еще лучше.
ПАНИН. Однако как ты хороша!
ТАНЯ. Как всякая молодая женщина, которая скачет, как всадница (Уже дело у них до этого дошло.), на мужчине, который ее подбрасывает на верх блаженства.
ПАНИН. В самом деле?
ТАНЯ. Не сомневайся! Обычно я не бываю столь красноречивой.
ПАНИН. Нет, ты особенно хороша!
ТАНЯ. Принцесса на горошине? Точнее, на стручке?

Панин залился смехом, совершенно уверенный, что это во сне все происходит. Таня опустилась на него, он продолжал водить руками по всему ее телу, заставляя ее вздрагивать от щекотки и неги.
ТАНЯ. Однако ты не промах.
ПАНИН. Просто у меня не было случая иметь дело со столь удивительной особой, как ты. Недаром Леонард принимал тебя за принцессу.
ТАНЯ. Сказка.
ПАНИН. И зачем было тебе выходить замуж за Левшина, когда могла выйти за князя и жить в замке где-то в Альпах?
ТАНЯ. Это опять сказка. Если бы я последовала за ним, кто знает, это я разбилась бы, вместо Веры? Если не здесь, то позже где-нибудь в Париже. Сказками я увлекалась лишь в детстве.
ПАНИН. А наше свидание?
ТАНЯ. Сказать правду, чтобы не было у тебя, миленький мой, как выразилась бы Вера, иллюзий, я пожалела тебя. Мне показался ты таким одиноким, когда вокруг царит новогоднее оживленье, что я решила...
ПАНИН. Сыграть роль Снегурочки?
ТАНЯ. Да. Поскольку у меня не было под рукой подарка, я сочла за благо проводить тебя, развеселить... Впрочем, признаюсь, мне самой было грустно, и мне захотелось на Петроградскую сторону, как в детстве в праздники. А еще это месть. Вот соблазнила тебя. Хорошо ли это?
Вдруг приуныла Таня и опустилась на спину.

Он приподнимает голову, оглядывая ее всю при свете настольной лампы на письменном столе Ксении Павловны.
ПАНИН. Таня, ты восхитительна!
ТАНЯ. Не думаю. Как! Ты снова готов понестись, теперь уже, как кентавр?
ПАНИН. Я люблю тебя. Если бы не ты, я, может быть, связался бы с Верой.
ТАНЯ. Не сомневаюсь теперь. Вера догадывалась, что ты не промах. Не знаю, откуда она это взяла, но она оказалась совершенно права. Не ее ли я здесь с тобой разыгрываю? Вообще, что это я делаю! Только не бери в голову, хорошо?
ПАНИН. Я беру тебя всю. Это такое счастье, что я уверен: в серебряном ларце просиял алмазный ключ.
ТАНЯ. Скорей, скорей! Давай посмотрим.

Еще долго провозились, а когда Таня уже собралась уходить, заглянули в ларец, там ничего, кроме известных им вещиц, не было. И сделалось особенно грустно.
ПАНИН. Он там был. Ты одарила меня счастьем, какого не бывает.
ТАНЯ. Неужели?!
Уже не совсем сама себе верила Таня, редко теряющая голову, сама рассудительность и деловитость, что, впрочем, ей шло.
ПАНИН. Бывало, ты говорила: «Я сама подарок!», что коробило слух Ксении Павловны, как простонародное выражение. Это правда!
ТАНЯ. Только не бери в голову, а?
ПАНИН. Не бойся. Я буду глух и нем и даже не моргну глазом.

Таня рассмеялась и протянула руку, хотя ей уже хотелось его снова расцеловать. Какое-то чисто мальчишеское соперничество между Сергеем и Львом всегда существовало, вдруг возьмет и похвастает? Таня затаилась. Но сам по себе он никогда не звонил к друзьям, Лев или Таня иногда вспоминали о нем, приглашали на дни рождения - свои или детей. Сергей совсем не изменился к Тане, как он держался с нею с юности, и Лев не подозревал ни о чем, хотя время от времени она звонила и приезжала, и разыгрывался некий эпизод из арабских сказок. Бывало, Таня с детьми приезжала к нему, место нравилось ей с детства, - добродетельная мать и добродушый дядя, - только диву даются сами, переглядываясь на прощанье.

Коттедж Левшиных - кирпичное строение с косой крышей без всякого намека на какой-нибудь стиль, одно слово, новодел, производил странное впечатление, а внутри - блеск паркета, плиток и металлических ручек, сияющих, как золотые, с мягкой, довольно бесформенной мебелью и со шкафами, как в офисах, - тоже свидетельствовало об отсутствии стиля, еще не выработанного эпохой, не имевшей ни идей, ни названия, после экспериментов модернизма и постмодернизма в течение XX века.

Панин вышел на прогулку, когда в доме все еще спали. У Левшиных все думали, что Панин уехал, и весьма обрадовались, когда он появился неожиданно у потайной калитки у баньки. Он застал здесь Криницкого, его племянника Олега Журавского, Катю, подругу Софьи. Все бродили по лужайке со стороны веранды, с неким подобием японского садика по середине, с теплицей и грядками цветов в дальнем углу, у ограды, на другом углу стояла банька, изящное строение из дерева, покрытое вагонкой.
Хозяева с утра истопили баньку и помылись, предлагая гостям тоже попариться, что и сделали все, кроме Панина. После продолжительной прогулки он с удовольствием помылся в баньке, ощущая недавнее присутствие здесь женщин, он даже почувствовал возбуждение, чего весьма устыдился и, окатив себя водой, вышел в предбанник, куда в это время заглянула хозяйка, принесла ему пиво.
ЛЕВШИНА (с милой улыбкой).. Ты в хорошей форме. Молодец!
У нее был умиротворенный, цветущий вид, словно ей и тридцати еще нет. Только полнота щек, плеч, бюста и туловища говорила об ее возрасте, как некая тяжесть, которая однако делала ее солидной и молодой, но уже иначе, какая она была по-настоящему молодой и статной; впрочем, в ту пору она была постоянно озабочена мыслями по работе и семье, крутилась, как белка в колесе, и, казалось, ей не досуг подумать о себе, даже на парикмахерскую не хватало времени. В это-то время она нечаянно затеяла с ним роман.

Панин запоздал и с завтраком, Татьяна привела его на кухню и усадила поесть. В ее глазах Панин замечал некую мысль: «Не попробовать ли снова?» Теперь она все делала без спешки, излишней суеты, успевая и в салоне красоты провести, сколько необходимо, и на работе, и в магазины, сверкающие, фешенебельные, как в Париже или в Риме, заехать, и дома в свое удовольствие повозиться на кухне. Для полного довольства и счастья не хватало лишь любви.

Криницкий не мешал, но потом, выяснилось, он приударил за Софьей, вступив в соперничество с племянником чуть ли не до прямой ссоры с ним. Олег, верзила со смазливым лицом, явно из маменьких сынков, послушный в отношении дяди, который и помог ему затеять свое дело, то есть торговлей на рынке, с поездками за товарами в Турцию, был явно озадачен. Криницкому пришлось объясниться с племянником.
КРИНИЦКИЙ. Не дуйся. Девчонки над тобой смеются.
Михаил Михайлович водит Олега по кругу вдоль ограды.
ОЛЕГ. Им со мной весело.
КРИНИЦКИЙ. Обстоятельства изменились. Еще неизвестно, захочет ли с тобой связываться Софья.
ОЛЕГ (не без самодовольства молодости). Я ей нравлюсь.
КРИНИЦКИЙ. Она влюблена в тебя?
ОЛЕГ. Да.
КРИНИЦКИЙ. И далеко у вас дело дошло?
ОЛЕГ. Довольно далеко.
КРИНИЦКИЙ. Докуда? До шеи, до плеч? До грудей? До живота? Или ниже?
ОЛЕГ. Нет, нет. Но иногда она позволяет мне многое.
КРИНИЦКИЙ. Как и Катя?
ОЛЕГ. Я с нею играю.
КРИНИЦКИЙ. И Софья позволяет тебе играть с нею? Да она смеется над тобой!
ОЛЕГ. Я люблю ее!
КРИНИЦКИЙ. Еще бы! Так и я люблю ее.
ОЛЕГ. Как! Зачем же вы свели нас?
КРИНИЦКИЙ. Чтобы ты присмотрел за нею, отваживая других. Это же лакомый кусочек. И хороша, и богата. Она же миллионерша!
ОЛЕГ. Но, дядя Миша, вы же можете жениться на вдове и утвердиться окончательно на вашей должности!
КРИНИЦКИЙ. Нельзя. Это будет означать: я убрал ее мужа, чтобы прибрать его жену вместе с фирмой. С Софьей - другое дело.
ОЛЕГ. Это уж кого она из нас выберет.
КРИНИЦКИЙ. Хорошо. Посмотрим.

Криницкий, делая небольшие круги по лужайке, вдруг чуть ли не сталкивается с Софьей.
КРИНИЦКИЙ. Софья Львовна!
СОФЬЯ. А?
Софья смеется: к ней, пожалуй, еще не обращались по имени-отчеству.
КРИНИЦКИЙ. Вы как?
СОФЬЯ. Я? Ничего..
КРИНИЦКИЙ. Как ничего?!
СОФЬЯ. Вы о чем, Михаил Михайлович?
КРИНИЦКИЙ. О многом. Во-первых, из сочувствия спрашиваю. За множеством дел все было не досуг подойти к вам и выразить...
Он доверительно взял ее за руку.
СОФЬЯ. Спасибо, спасибо! Вам пришлось хлопотать за всех нас.
КРИНИЦКИЙ. Рад был хлопотать за вас.
СОФЬЯ. С похоронами и поминками?
Софья невольно отодвинулась и рассмеялась.
КРИНИЦКИЙ. Нет, нет, нет, конечно. Это было во-первых. Горестные хлопоты и сочувствие.
СОФЬЯ. Спасибо.
Софья, смеясь над Криницким, все-таки была тронута, и слезы шевельнулись в груди.
КРИНИЦКИЙ. А это во-вторых. Хлопотать за вас я всегда рад.
СОФЬЯ. Нет, Михаил Михайлович, не надо за меня хлопотать.
КРИНИЦКИЙ. Как же? Это моя прямая обязанность как генерального директора фирмы, коей вы хозяйка.
СОФЬЯ. Нет, не я, а мама.
КРИНИЦКИЙ. У вас, Софья Львовна, основной пакет акций. Львиная доля.
СОФЬЯ. Это я знаю. Что вы хотите сказать?
КРИНИЦКИЙ. Да, у меня еще в-третьих.
СОФЬЯ. Не больше? Что же это?

Софья не удерживается от смеха, что весьма опечалило Олега, который быстро направился к столику, вынесенному к прудику японского садика, чтобы желающие могли выпить и закусить перед обедом.
КРИНИЦКИЙ. Вы сами.
СОФЬЯ. Я сама?
И снова Софья рассмеялась, ища глазами Катю, которая тоже подошла к столику и заговорила с Олегом, вполне угадывая его состояние.
КРИНИЦКИЙ. Тот не любил, кто сразу не влюбился...
СОФЬЯ. Что это значит?
КРИНИЦКИЙ. Это Шекспир.
ПАНИН. Нет, это Кристофер Марло, которого цитирует Шекспир.
Панин поправлял случайное нагромождение камней в какой-то неуловимый порядок.
Замечание писателя Криницкий пропустил мимо ушей. Но не Софья, она тотчас обратила на Сергея Юрьевича смеющийся взгляд, словно ожидая еще разъяснений.
КРИНИЦКИЙ. Софья Львовна, я воспользовался фразой, которая давно вертится у меня в мозгу, не знаю, откуда взялась, чтобы сказать о своих чувствах...
СОФЬЯ. У вас, Михаил Михайлович, весьма похвальные чувства. На уровне Шекспира и Марло.
Она делает шаг в сторону, словно желая сказать, мол, она-то тут при чем. Криницкий заступил ей дорогу, и сделал он это так, что Софья наткнулась на него и оказалась в его объятиях. Впрочем, он, может статься, просто подхватил ее, чтобы она не упала. Софья, удержавшись на ногах, чуть отодвинулась, взглядывая вопросительно, и Михаил Михайлович со вздохом отпустил ее.
Поскольку все находились поблизости, то невольно стали прислушиваться к объяснению Криницкого с Софьей и переглядываться.

И тут, поскольку мамы поблизости не было, Андрей решил вмешаться. Он показывает знаком, понятным Софье с детства, что она завралась, ведет себя, как дура. Не Олег возник, а Андрей, что почему-то особенно задело Софью, и она показала также знаком из детства, что требует объяснений.

Софья и Андрей сходятся в комнате, оснащенной техникой и обыкновенно закрытой.
 АНДРЕЙ. Послушай, сестра, что происходит?
 СОФЬЯ. Со мной ничего.
АНДРЕЙ. С чего это Криницкий стал объясняться с тобой в любви?
СОФЬЯ. Андрюша, у него спроси.
АНДРЕЙ. А Олег?
СОФЬЯ. То же самое могу сказать.
АНДРЕЙ. Ну, хорошо. А ты как?
СОФЬЯ. Я закурю?
АНДРЕЙ. А это зачем?!
СОФЬЯ. Кажется, я уже привыкла. Раньше закуривала в компании, а теперь и одна курю. Мама знает.
АНДРЕЙ. Что-то случилось?
СОФЬЯ. Много чего, как выражается Криницкий. А по существу вопроса, ничего такого, кроме смерти отца. Но разве этого мало? Он мог попасть в автомобильную катастрофу. В авиакатастрофу. Но чтобы его застрелили, как при бандитских разборках, это дико. И горько.
АНДРЕЙ. Да, неприятно. И непонятно.
СОФЬЯ. И страшно.
АНДРЕЙ. А что все-таки с Олегом у вас?
СОФЬЯ (рассмеявшись интимно). Да, как с тобой!
АНДРЕЙ. Как?!
СОФЬЯ. Будто не знаешь. Мы пока с ним лишь притирались друг к другу, как в детстве мы с тобой возились, пока не коснулись запретных тайн.

Это началось, когда они въехали в просторную квартиру с большими комнатами, обозначенными декоративными перегородками, стеллажами, аквариумом, и, оказалось, что уединенных мест нет; из ванной выходишь, никого дома, как вдруг в анфиладе комнат и перегородок покажется Андрей, ну, Софья в халатике, потряхивая волосами, заговаривает издали, соблюдая скромность и внимание, да и невольное желание покрасоваться столь приятной свежестью и чистотой, а он мимо идет, обходя ее демонстративно, но вдруг бес детства тянет его руку, и он распахивает ей халатик, обнаруживая нечто изумительное и странное - до страха, - бело-розовое воплощение всех женских прелестей и таинств - маленькие, изящнейшей формы полушария грудей, с нежными плечами и тонкими руками, составляющими дивный бюст, с ровным и узким полем живота и с неожиданно крупным туловищем, с парой  длинных стройных ног, - и тут, как испытание его мужества, темный волосяной покров у потаенного ущелья.

Ничего прекраснее и соблазнительнее он не видел - ни на пляжах, ни в видеофильмах.
СОФЬЯ. Что ты сделал?
Она поправляет рукой волосы, глядя на него во все глаза с веселой улыбкой торжества и не спешит захлопнуть полы халатика.
АНДРЕЙ. Я?! (Он не принял на одного себя вину.)  Прекрасна! Но меня соблазнять тебе нечего. Я и так тебя люблю.
СОФЬЯ (запахиваясь). Ты меня любишь? А как?
Лукаво спросила сестра, продолжая игру. Ей просто было весело и легко. А озадачить Андрея она всегда любила.
АНДРЕЙ. Черт! Я с тобой не буду жить... здесь.
СОФЬЯ. А где будешь жить?
АНДРЕЙ. В нашей старой квартире, ближе к Университету...

Он отдалялся от нее, с тем их детство, и не спровоцировала ли она его на объяснение в любви - на прощанье?
АНДРЕЙ. Знаешь, если с Олегом у тебя, как со мной, я могу сказать, он хороший парень.
СОФЬЯ. Ты хороший парень? Я имею в виду в отношении девушек.
АНДРЕЙ. Я веду себя с ними так, как они того хотят.
СОФЬЯ. Как?
АНДРЕЙ. Они все хотят одного.
СОФЬЯ. Чего?
АНДРЕЙ. Бог знает чего, но, оказывается, любви и секса. Поскольку все можно, свобода, то все останавливается на сексе. Всегда наспех, зато никаких забот.
СОФЬЯ. Ты циник.
АНДРЕЙ. Это есть. Но настолько, насколько вы себе позволяете это самое.
СОФЬЯ. Что?
АНДРЕЙ. А вы с Катей как себя ведете?
СОФЬЯ. Как?!
АНДРЕЙ. Смеетесь над Олегом, над тем же Криницким и покуриваете, хорошо еще не марихуану, будто устали от секса или томительных ожиданий.
СОФЬЯ (вскакивая на ноги, вся движение). У нас такой вид?! Это ужасно.
АНДРЕЙ. Ничего ужасного. Но жалко. Вы стараетесь выглядеть прекрасно, а у всех, вместо восхищения и восторга, одно на уме. И вы это понимаете, что выдает сигаретка.
СОФЬЯ. Дьявольщина! (Потушив сигаретку.)  Как же быть?!
ГОЛОСА. Софья! Андрей! Где же вы пропали?
 Их искали чай пить с пирогами, каковые испекла хозяйка.

Чай пьют на веранде. Криницкий продолжает увиваться вокруг Софьи и так заметно, что она справилась у матери, уходя с нею на кухню..
СОФЬЯ. Он, что, на меня глаз положил?
ЛЕВШИНА. Он просто услужлив. Ты и начальство теперь, и хороша собой. Это то, чем ты должна пользоваться для дела, как плеткой дрессировщика. Понимаешь?
СОФЬЯ. Кажется, да. Но у него-то не это в уме.
ЛЕВШИНА. А что?
СОФЬЯ. Я сказала тебе.
Она могла подумать, что Криницкий, до сих пор не обращавший на нее внимание, да он ее видел редко и мельком, мог действовать соответствующим образом по сговору с ее матерью, в интересах дела и семьи.
ЛЕВШИНА. Ну, это...
СОФЬЯ. Он делец, и ему это нравится. Лицо его сияет довольством... Я всякий раз его не сразу узнаю: словно выше ростом, словно раздался в плечах, растолстел, уж точно, - с чем похож становится на всех деловых людей известного пошиба.
ЛЕВШИНА. Да, верно! Ты наблюдательна. Это хорошо.
СОФЬЯ. Одни и те же жесты, походка, тихий голос... Ухоженный уголовник. Не человек, а тип. Уйми его, мама! Иначе я его уволю.
ЛЕВШИНА. Нет, нет. Так дело не пойдет. Если он тип, по сути, это знак, ну, если не качества, то определенного свойства. Он умеет вертеться во всех направлениях ради успеха, что и требуется.
СОФЬЯ. Ладно. Пусть вертится ради успеха нашей фирмы. Но надо проверить всех из нашего окружения на причастность...
ЛЕВШИНА. Как тебе не терпится возглавить фирму! А что я буду делать?
Слезы обиды не то на мужа, не то на дочь мелькают на глазах Татьяны Николаевны.
СОФЬЯ. Ах, мама, пока я не обучусь всему, все равно ты будешь во главе фирмы. Пусть все будет так, как есть. Только посвяти меня во все секреты. Я не стану претендовать на  должность генерального директора, не разобравшись во всем.
ЛЕВШИНА. Это разумно. Договорились. Неси это.
 Татьяна Николаевна глядит вслед дочери с удовлетворением.
 
Квартира Левшиных. Сомов приехал к Левшиным под вечер, как обещал, отладить работу компьютера Софьи. Отозвалась Софья, открыла входную дверь и встретила у дверей квартиры.  На этот раз он был в новеньких вещах, свежевымытые черные волосы отливали благородством, впрямь такие волосы коротко стричь, по новейшей моде, жаль.
СОФЬЯ. Мамы еще нет.
Софья привела Сомова в свою комнату, где тотчас закурила, словно нарочно выказывая узкие длинные пальцы, - для нее привычные движения, а для него - нечто поразительное, некий избыток изящных форм и линий. Сомов тоже закурил, однако выразил недоумение.
СОМОВ. Зачем?
СОФЬЯ. Не знаю. Говорят, опасно... Но опасность влечет... Что делать? Вообще жизнь - опасная штука.
Кофточка расстегнута на три пуговицы, и на шее у нее он заметил золотой крестик. Между тем Сомов включил компьютер и принялся колдовать.
СОМОВ. Вы верующая?
СОФЬЯ. Да, я православная.
СОМОВ. Все поведение современных молодых женщин, вы из их числа, говорит об обратном. Это относится и к политикам, которые со свечкой стоят в церкви... Все это ложь и мрак нашей жизни, как говорит Сергей Юрьевич, в условиях которой население страны ежегодно убывает на миллион человек...
СОФЬЯ (вскакивая на ноги, вся движение, порой едва уловимое). И как при таковых обстоятельствах не курить? Не колоться?
Она снисходительно поглядела на него.
СОМОВ. Но это же путь самоубийства.
СОФЬЯ. Уедете?
СОМОВ. Куда?! Впрочем, иногда мне кажется, лучше бы уйти из жизни, чем видеть весь этот ужас.
СОФЬЯ. Уйти из жизни - я думала об этом.

Она потушила сигарету, выказывая изящество движений тонких пальцев, будто ради этого и курила, при этом неуловимые движения всего тела, пластика и поэзия, как понарошке.
СОМОВ. Вы?! Впрочем, в юности это обычно всего лишь фантазия. Умереть молодым - это так завлекательно кажется... Как мечта о великой жизни, о славе.
СОФЬЯ. Значит, вас все еще посещают юношеские мечты?
СОМОВ. Нет, в мысли о смерти теперь я не вижу ничего завлекательного.

С компьютером он проделывает немыслимые вещи, вынимая все новые данные. Курсор производит впечатление неутомимого робота
СОФЬЯ. Страшно?
СОМОВ. Просто отвратительно. Но жить временами бывает еще отвратительнее..
СОФЬЯ. Но разве нельзя красиво умереть?
СОМОВ. Совершить подвиг? Не всякому дано.
СОФЬЯ. Вот вы о чем думаете и в глазах ваших это светится.
СОМОВ. Что?
СОФЬЯ. Как у Есенина, нежность грустная русской души.
СОМОВ. Это и в ваших глазах светится, несмотря на блеск и очарование молодости.
СОФЬЯ. Ничего, я скоро приду в себя. А вы?
СОМОВ. Вряд ли. Помимо всего, что происходит у нас, одни мои товарищи опустились, и с ними у меня прервались связи; другие - преуспели, и с ними тоже прервались у меня связи, и в середине жизни я оказался один совершенно.
СОФЬЯ. А женщины? Их вниманием вы ведь не обойдены. Это я вижу, да и по себе могу судить.
СОМОВ. С компьютером все в порядке. Программы какие-то убогие. (Хватаясь за сумку.) Я поменяю их.
СОФЬЯ. Делайте, как хотите.
СОМОВ. Знаете, с женщинами происходит то же самое: одни опустились, другие преуспели, впрочем, и те, и другие сохраняют привлекательный вид, но, знаете, какой?
СОФЬЯ. Какой?
СОМОВ. У них есть шарм деловых женщин, и их трудно отличить от фотомоделей и проституток. И когда хорошенькие девушки обращают на меня внимание, я опасаюсь их спутать.
СОФЬЯ. Это ужасно, что вы говорите. Но, кажется, в чем-то вы правы.
СОМОВ. Ценности смешались, обретая одну и ту же весьма привлекательную оболочку или упаковку. Когда бандита, разбогатевшего на крови своих же подельников, выбирают в губернаторы, о чем тут говорить. Я лучше, но в каком смысле? Просто я слабее, я не способен на обман, на ложь, не склонен к разврату, не стану пробовать наркотиков, даже переспать с проституткой вряд ли смогу. Я не чистоплюй, но чужой окурок не подниму.
СОФЬЯ. Вы человек из советской эпохи?
СОМОВ. Да, конечно. А вы нет?

С приездом Татьяны Николаевны собрались на кухне.  Зазвонил телефон.
ЛЕВШИНА. Алло.
КРИНИЦКИЙ. Я звоню с бала в залах дворца Белосельских-Белозерских. Слышите музыку?
ЛЕВШИНА. Изумительный вальс.
КРИНИЦКИЙ. Могу ли я сейчас к вам подъехать?
ЛЕВШИНА. А что случилось?
КРИНИЦКИЙ. Много чего.

Дворец Белосельских-Белозерских. Некоторые гости в масках, что создает интригу. В несколькких залах пели оперные дивы и танцевали балерины у рояля, у оркестра в окружении публики, которая частью стояла, а частью двигалась, и вдруг промелькнуло знакомое лицо.
Это была Анна, одна из сотрудниц фирмы, в легком черном платье, похожем на ночную рубашку, с кружевами, баснословно дорогом, в чем и состоял фокус элегатности, - оголенные руки, плечи, шея, украшенная роскошным колье.
Нацепив маску, Криницкий подходит к молодой женщине, державшейся серьезно и задумчиво, кажется, даже совсем одна. Но не успел он заговорить, она отошла от публики, обступившей певицу у рояля, взглядом уводя его за собой.
АННА. Я узнала вас, Михаил Михайлович.
КРИНИЦКИЙ Как?!
АННА. Я видела, как вы надевали маску.
КРИНИЦКИЙ. Анна! Никто ваших слез, кроме меня, не видит.
АННА. Моих слез? Много вы знаете.
КРИНИЦКИЙ. А вы как будто одни здесь?
АННА. Нет, не одна. Коли мы встретились, кстати, мы можем переговорить, чего приходится избегать в офисе.
КРИНИЦКИЙ. Хорошо. Мы можем пройтись?
АННА. Да, конечно. (Окидывая взором вокруг.) Высший свет воссоздан именно для услаждения роскошью и бесед на досуге.
КРИНИЦКИЙ. Мы в высшем свете! Подумать только. Однако за вход я выложил стодолларовые купюры. А красивых женщин, я думаю, пускают бесплатно, как девчонок в ночные клубы.
АННА. Что вам не нравится?
КРИНИЦКИЙ. Мне не нравится? Я в восторге!
АННА. Как и от Софьи, дочери Левшина?
КРИНИЦКИЙ. Откуда вы знаете?
АННА. Это всем известно, как о вашей связи с Татьяной. Вы запутались, Криницкий. И это может плохо кончиться.
КРИНИЦКИЙ. Это кто говорит? Я на вас не показывал пальцем.
АННА. Слухам следователь не придал значения. Да связь с шефом ничего еще не означает. Мало ли кого из сотрудниц он мог трахнуть при случае. Я так все объяснила ему, и он от меня отстал.
КРИНИЦКИЙ. Отстал? Как можно отстать от такой красивой женщины, когда есть возможность прижать ее к стене и трахнуть?
АННА. Хорош комплимент, ничего не скажешь. Что же сами не попробовали? Ах, да, Татьяна вышвырнула бы вас на улицу.
КРИНИЦКИЙ. Милочка! Чего мы кусаемся? Разве мы оба не пострадали от убийства Левшина? А наговорим лишнее, - и вовсе можем пострадать.
АННА. Вы-то да, а я при чем?
КРИНИЦКИЙ. Вы-то да, а я при чем?!
Повторил Криницкий, возвращая обратно намек, не очень корректный, если не обвинительный. Молодая женщина вскинулась, точно ее обвинили в том, от чего она открещивалась с улыбкой.
АННА. Если на то пошло, у вас мотив для устранения Левшина налицо. Следователь вас не трогает пока, поскольку вы с ним сотрудничаете. Но это же может быть всего лишь уловкой, чтобы замести следы и запутать других. Вы думаете, Березин этого не понимает? Берегитесь.
КРИНИЦКИЙ. Под меня копать нечего.
АННА. Об этом не вам судить.
КРИНИЦКИЙ. А кому?
АННА. Если вы не замешаны, значит, есть другие, более могущественные, чем вы.
КРИНИЦКИЙ. Не от их ли имени вы заговорили тоном Сивиллы?
АННА. Может быть.
КРИНИЦКИЙ. Ах, ты, сука! Хочешь меня подставить?
Анна не оскорбилась или не подала вида, а расхохоталась, точно он ей польстил бранным словом. Криницкий сообразил, что она с ним играет, как кошка с мышью. Это за ее спиной стоят более могущественные силы, чем он. Что он, всего лишь водитель-охранник в роли генерального директора, да еще любовника!
В это время они подошли к дверям, полуоткрытым, где, образуя каре, стояли дюжие охранники. Криницкий невольно остановился, Анна, не оглянувшись, вошла в полуоткрытую дверь, и дверь за нею закрыли.
КРИНИЦКИЙ. Там что?
Ему не ответили. Криницкий понял, что дела его плохи. Его хотят сделать козлом отпущенья. Он вышел из дворца, добрался до своей машины, которую вынужден был оставить далеко, все подступы ко дворцу были забиты иномарками.

Квартира Левшиных. Застав у Левшиных Сомова, Криницкий принял агрессивную позу: руки в карманах брюк, подбородок, налитый силой, приподнят, взгляд издали и свысока, ибо вблизи ему пришлось бы смотреть снизу вверх.
Татьяна Николаевна обернулась к нему.
КРИНИЦКИЙ. Что он тут делает?
ЛЕВШИНА. Сомов? Отладил компьютер Софьи. Это его работа, помимо всего. Он племянник Сергея Юрьевича, а с ним я - мы двоюродные, стало быть, мы родня. Неустроенный молодой человек - надо же ему как-то помочь.
КРИНИЦКИЙ. Вы и Панину хотите как-то помочь.
ЛЕВШИНА. Надо подумать.
КРИНИЦКИЙ. Писатель! По-моему, это абсурд.
ЛЕВШИНА. Что?
КРИНИЦКИЙ. Нищий писатель.
ЛЕВШИНА. Я тоже так думаю. Впрочем, нередко писатели умирали в нищете, затем уж приходила к ним посмертная слава. Что случилось? Зачем было приезжать среди ночи?
КРИНИЦКИЙ. Разве уже ночь? Знаешь, кого я там встретил? Анну.
ЛЕВШИНА. Анну Леонову?
КРИНИЦКИЙ. Да. Боже! Она расхаживала по залам дворца Белосельских-Белозерских, как светская дама, вся осыпанная драгоценностями.
ЛЕВШИНА. Ее пригласили, в числе других, для демонстрации украшений?
КРИНИЦКИЙ. Возможно. Но она держалась со мной, как Сивилла.
ЛЕВШИНА. Что она говорила? В точности.

В это время в гостиной у полуоткрытого окна стояли Софья и Сомов. За вечер они словно подружились, ей идти спать не хотелось, хотя сладкая усталость ощущалась во всем теле, все казалось, что еще нечто необыкновенное может случиться, нечто такое, о чем лишь в ранней юности пригрезиться может, как признание в любви еще неведомого тебе человека, что звучит и волнует обещанием счастья.
Звонит телефон.
СОФЬЯ. Простите. Алло!
Софья улыбнулась, продолжая чуть по-детски взглядывать на Сомова.
АНДРЕЙ (возбужденный, как с цепи сорвался).. Это хорошо, что ты взяла трубку! Не знаю, что я мог бы сказать маме.
СОФЬЯ (угадывая состояние брата). Ты, Андрей, влюбился? В кого?
Она смотрит на Сомова, удерживая его взглядом, смеющимся и нежным, что ему отнюдь не нравится, и он порывается уйти - и остается.
АНДРЕЙ. Ты не поверишь!
Казалось, Андрей там носится по комнате, не в силах остановиться от возбуждения и радости.
СОФЬЯ. Почему? Я знаю ее?
АНДРЕЙ. Знаешь!
СОФЬЯ. Катя?!
АНДРЕЙ. Нет, ты ее знаешь по себе. Одна и та же женская сущность в совершенной форме.

Софья манит Сомова левой рукой, выказывая длинные, тонкие у кончиков пальцы изящнейших очертаний, и придвигает к его уху трубку.
СОФЬЯ. Ты технарь, а имеешь поэтическую душу. Это удивительно.
АНДРЕЙ. Соприкосновение с красотой возбуждает во мне чувство прекрасного. Что же в том удивительного? Удивительна красота, которая проступает и в тебе, но эта сама Венера!
СОФЬЯ. Это же из сказки об алмазном ключе. Куда тебя занесло?
АНДРЕЙ. Я пригласил ее в Петергоф...
СОФЬЯ. Саму Венеру?
АНДРЕЙ. Только не знаю, найдется ли для нее маскарадное платье, хотя она и в джинсах, как богиня!
Андрей отключился.
СОФЬЯ. Слыхали? Андрей влюбился и бог знает в какую штучку!
СОМОВ. Хороша штучка, если она похожа на вас.
Широко улыбнулся Сомов, как с ним бывало. Софья покраснела, отнюдь не польщенная его шуткой, а скорее задетая почему-то, как и его замечаниями о современных женщинах.
СОФЬЯ. Кстати, Сергей Юрьевич не говорил вам о маскараде в Петергофе?
СОМОВ. Что-то говорил, я пропустил мимо ушей...
СОФЬЯ. Как?!
СОМОВ. Знаете, мы, кажется, не умеем слушать друг друга... О чем бы речь не зашла, тотчас заспорим. Впрочем, это я с ним веду себя, как гопник. Он все о высоких материях, а я лишь о том, что меня задевает, берет за живое...
СОФЬЯ. Ну, разве не все мы такие?
СОМОВ. Вы можете представить мужика, который не выносит ненормативной лексики, когда девчонки несут - дай боже?
СОФЬЯ (рассмеявшись, интимно). Разве это недостаток?
СОМОВ. Для писателя - еще какой! Нынешние писатели чем берут - энергетикой мата!
СОФЬЯ. Да уж. Я о маскараде.
СОМОВ. Нет, я не охотник до подобных увеселений.
Отступает Сомов, собираясь уйти.
СОФЬЯ. Почему?
СОМОВ. Они напоминают мне пир во время чумы.
СОФЬЯ. А в качестве телохранителя?
СОМОВ. Не знаю, как это будет. Но если он необходим...
Попался Сомов, к тайному торжеству девушки.

Между тем на кухне, выпив водочки и закусив, Криницкий поведал о своем посещении высшего света.
ЛЕВШИНА. Послушайте, Михаил, если все, что вы мне пересказали, правда, а не ваша уловка, я готова поверить, что вас хотят подставить и даже не делают из этого тайны.
КРИНИЦКИЙ. Да, самое удивительное, что даже не делают из этого тайны. Полный беспредел!
ЛЕВШИНА. А это мне нужно?
КРИНИЦКИЙ. Конечно, нет. Подставят меня, заодно с вами. И фирма будет обезглавлена, что приведет к банкротству, и ее приберут к рукам, кому это нужно.
ЛЕВШИНА. Боже мой!
КРИНИЦКИЙ. Если до сих пор вы не наговорили на меня, то они заставят вас; меня посадят, но и вам несдобровать.
ЛЕВШИНА. Что можно предпринять, на ваш взгляд?
КРИНИЦКИЙ. Я сейчас вам скажу немыслимую для вас идею...
ЛЕВШИНА. Говорите.
КРИНИЦКИЙ. Пакет акций Левшина, который теперь у Софьи, отдать мне, ну, как ее мужу и генеральному директору фирмы. Это будет означать, что вы меня ни в чем не подозреваете, и уже назначение меня главой фирмы при Левшине означало то, что я стану членом вашей семьи.
ЛЕВШИНА. Но это может означать и то, что я в сговоре с вами устранила мужа и выдаю замуж дочь за любовника. Все божеские и человеческие законы нарушены!
КРИНИЦКИЙ. Это всего лишь домыслы - без всяких на то оснований.
ЛЕВШИНА. Не все здесь домыслы.
КРИНИЦКИЙ. Одно дело партнерство по бизнесу, с этим все в порядке, все грешны, другое - замужество вашей дочери.
ЛЕВШИНА. Нет, Михаил, вам придется отказаться от Софьи, если даже она прислушалась бы к вашим доводам. Здесь ваше, помимо всего, слабое место, ахиллесова пята. Вы погубите себя и всех нас.  
КРИНИЦКИЙ. Может быть, вы правы. Но без нее вы не станете искать во мне опоры. А я подставляю ради вас свой лоб для пули снайпера.
ЛЕВШИНА. А вы герой.
КРИНИЦКИЙ. Куда деваться? Со щитом, иль на щите.
ЛЕВШИНА. А живым щитом будет Софья? Да лучше я своими руками разорю фирму.
КРИНИЦКИЙ. Пока я генеральный директор, ты не можешь ничего сделать одна.
ЛЕВШИНА. Мы тебя уволим хоть завтра.
КРИНИЦКИЙ. Этого они и ждут.
ЛЕВШИНА. Они?
КРИНИЦКИЙ. Те, кто убрал Левшина. И, знаешь, кто окажется во главе фирмы?
ЛЕВШИНА. Кто же?
КРИНИЦКИЙ. Анна.
ЛЕВШИНА. Я завтра же ее уволю!
КРИНИЦКИЙ. При таковых обстоятельствах сегодня уволняют тех, кто займет наши места завтра.
ЛЕВШИНА. Это Сивилла тебе сказала?
КРИНИЦКИЙ. Это я сказал.
ЛЕВШИНА. Хорошо, Миша. Будь добр, уезжай. Я не предприму никаких шагов, не переговорив с тобой на свежую голову.
КРИНИЦКИЙ. С Софьей переговорите. Или позвольте мне.
ЛЕВШИНА. Ни в коем случае. Произошло слишком много событий, чтобы заниматься еще сватовством среди ночи.

В гостиной звонит телефон. Софья сняла трубку, ожидая услышать голос брата, но это был Олег, явно навеселе и несчастный, как все последнее время.
ОЛЕГ. Хочу с тобой увидеться. Я заеду за тобой.
СОФЬЯ. Но, кажется, ты под хмельком?
ОЛЕГ. На такси.
СОФЬЯ. И куда мы?
ОЛЕГ. Куда хочешь! Заглянем в ночной клуб. Или просто прокатимся и погуляем. Все-таки белые ночи.
СОФЬЯ. И алые паруса? Хорошо. Только ненадолго. И не пить больше. Обещаешь?

Софья заглядывает в столовую, за нею Сомов.
СОФЬЯ. Что еще, мама?
ЛЕВШИНА. Ничего. Михаил Михайлович волнуется за дела нашей фирмы. Но утро вечера мудренее.
СОФЬЯ. Звонил Андрей. Представь себе: он влюбился и вне себя. Звонил Олег, он тоже вне себя. Я выйду на прогулку с ним ненадолго.

Софья налегке, с маленькой сумочкой, уходит. Сомов выходит с нею. Криницкий бросился было за нею, но Татьяна Николаевна удерживает его.
ЛЕВШИНА. Я не в восторге от вашего племянника, Михаил Михайлович, но это их дело. Не появись вы здесь, она бы не ушла.
КРИНИЦКИЙ. «Милый друг, мы с тобой старики». Не знаю, откуда.
ЛЕВШИНА. Кажется, из Блока.
КРИНИЦКИЙ. Мне пора.
ЛЕВШИНА (с волнением).. Мы успеем.
Татьяна Николавена уводит Криницкого в спальню.

Читальный зал. Андрей забежал в читальный зал лишь для того, чтобы продлить срок заказанных книг, как девушка, которую он заметил недавно, подошла к нему с ласковым вниманием в глазах, при этом, ну, прямо красавица. Это Лера Невина, в какие-то мгновенья весьма похожая на Веру из Князе-Вяземского, с ее простонародной свежестью, но ухоженная, с шармом современных русских девушек.
ЛЕРА. Мне сказали, что вы сын Левшина.
АНДРЕЙ. Да.
ЛЕРА. Я с ним была знакома, вы очень похожи на отца...
АНДРЕЙ. О, благодарю! Вы уходите? Я тоже!
 Девушка и библиотекарша, тоже юное создание, смеются.
АНДРЕЙ. Забежал продлить. Пока не до занятий.

Лера и Андрей вместе выходят на набережную Фонтанки у Невского проспекта.
ЛЕРА. Меня зовут Лариса. Для друзей - Лера. А вы Андрей.
АНДРЕЙ. Вы спешите?
ЛЕРА. Нет. Проводите меня до троллейбуса. Как ваша мама?
АНДРЕЙ. Вы и с нею знакомы?
ЛЕРА. Кажется, да. Но это было давно.
Андрей, пребывая в полном восторге, недолго думая, заговорил о празднествах в Петергофе, где будут ряженые и можно принять участие в маскараде.
АНДРЕЙ. Можно мне вас пригласить? Впрочем, если вы замужем, прихватите мужа. Или друга?
Лера смеется и качает головой:
ЛЕРА. Это надо понимать так, что вы там будете с девушкой?
АНДРЕЙ. Нет. Там будет моя сестра, ее подруга... Как нет? Ни мужа, ни друга?
ЛЕРА. Чему же вы удивляетесь?
АНДРЕЙ. Но красота ваша столь особенна, что мимо вас пройти невозможно, не оглянувшись, не влюбившись с первого взгляда. Вы - как Венера.
ЛЕРА. О, Господи! Не все оглядываются, не все влюбляются с первого взгляда, с чего вы взяли?
Во взгляде Леры откровенно мелькает смех, не скажешь, невинный, а скорее вольный, как у шлюхи, одетой, впрочем, очень прилично, по моде.  «Шлюха?!» - неожиданная, нелепая догадка вдруг пронзает сердце у Андрея, к его испугу, по отношению к Лере. И сам удивился ее нелепости: «Что за чертовщина! С какой стати?»
АНДРЕЙ. Можно вас проводить?
ЛЕРА. В другой раз. А сейчас мне надо ехать в одно место по делу.

Они выходят к Невскому проспекту, вдали Адмиралтейство: синева и белые облака в воде и в небе, просиявшие светом, казалось, от золотого парусника, несшегося  в поднебесье, - все ныне отдавало новизной, как по весне, или под стать Лере.
АНДРЕЙ. В другой раз, когда судьба сведет нас случайно в читальном зале?
ЛЕРА. Случайно? Но ведь можно съехаться и в определенный день.
Девушка бросает на него ласковый, вопрошающий взгляд, точно желая угадать, что у него на уме. А на уме у него промелькнуло не очень хорошее.
ЛЕРА. А маскарад когда? Уже просто поехать в Петергоф готова. Я в отпуске. Никуда не уехала...
АНДРЕЙ. Мы съезжаемся в пятницу под вечер!
Лера вскочила в троллейбус, ее затолкали, не замечая, что это сама Венера. Андрей побежал в свою сторону.

Уже поздно вечером, позвонив к Сергею Юрьевичу, Андрей справился.
АНДРЕЙ. Я могу пригласить одну девушку в нашу компанию?
ПАНИН. Кто она?
АНДРЕЙ. Еще не знаю. Несколько раз видел ее в читальном зале Публички. Слыхал даже, как шептались, что это «Мисс Вселенная». Едва познакомились, то есть она первая заговорила, узнав меня по фамилии, вероятно, от библиотекарши. Говорит, что видела где-то отца, и я очень на него похож.
ПАНИН. Хороша?
АНДРЕЙ. Не то слово. Тонкая, стройная красавица, каких свет еще не видывал!
ПАНИН. Принцесса?
АНДРЕЙ. Нет. Венера, как про себя я ее называю.
ПАНИН. Так серьезно?
АНДРЕЙ. Нет, я бы не сказал, что влюбился в нее. Ну, можно ли влюбиться в девушку с утонченными повадками шлюхи? Хочешь, вот и все.
ПАНИН (рассмеявшись). Ах, вот что ты подразумеваешь под Венерой!
АНДРЕЙ. Что?
ПАНИН. Американцы в подобных случаях не говорят всуе о Венере, а о секс-символе.
АНДРЕЙ. Правильно! Только это в голове моей, я думаю, муть, а она не такая. Я разговариваю с вами, говорю про нее гадости, а она возникает передо мною в ореоле света.
ПАНИН. Как ангел?
АНДРЕЙ. Не случалось мне видеть ангела, но она вся из света возникает, как в яви.



« | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены