Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Вестник. Киносценарий.

Петергоф. Причудливо-изящное строение с башенкой в стиле модерн на холме, откуда видны справа внизу Нижний парк, а прямо луга и дюны и берег Финского залива за деревьями, поверх которых небо и водная ширь, уходящие до горизонта. Это была баснословная встреча.
ПАНИН. Леонард?!
ЛЕОНАРД. Что вас так изумило во мне? Мой возраст? Разве я не могу быть сыном того, кого вы знали, столь похожий на своего отца?
ПАНИН. Я вас узнаю!
ЛЕОНАРД. Очень рад! У меня есть помощницы. Они примут вашу компанию, а мы покамест можем прогуляться, Сергей Юрьевич.

Леонард и Панин спускаются по тропинке к морю.
ПАНИН. Прошло двадцать лет, а вы все молоды. Но в вас и было нечто странное, на грани сна и сказки. Правда, я лет своих не чувствую, но знаю, сколько мне лет, не говоря о морщинах...
Сергей Юрьевич взволнован донельзя.
ЛЕОНАРД. Чудеса имеют место.
ПАНИН (словно опомнившись). Что произошло с вами по дороге в аэропорт «Пулково»? Куда вы исчезли, когда моя машина разбилась, а Вера погибла? 
Сергей Юрьевич решил все сразу выяснить.
ЛЕОНАРД. Это я помню. Простите! В земные события я не имею права вмешиваться. Но, возможно, я подвел вас.
ПАНИН. Как?
ЛЕОНАРД. Пока мы неслись на вашей машине, вдруг мне представилось, что Ксения Павловна скончалась, и я унесся...
ПАНИН. Как унеслись? Куда?

Мы слышим голос Леонарда и видим в яви, что происходит.
ЛЕОНАРД. Если угодно, за ее душой, а точнее, за ее световым образом, который уносится в пространстве и во времени, проявляясь все лучше и лучше, как изображение человека на экране, которое становится то моложе, то старше в зависимости от замысла режиссера, но то происходит на сценической площадке бытия. Сам человек видит всю свою жизнь во мгновенья смерти, и это я должен проследить, чтобы запечатлеть личность в лучший миг ее жизни...
ПАНИН. Кто же вы, черт возьми, ангел смерти Азраил?
ЛЕОНАРД. Это другой вопрос. Но все это происходит во мгновенье ока, прекрасное выражение, точнее не скажешь, мое отсутствие вы не успели и заметить, я возвратился туда, где в постели лежала Ксения Павловна, пришедшая в себя, а Таня разговаривала с врачом «Скорой помощи». И тут-то вы чуть не врезались на женщин с ребятишками, которые, с корзинами для грибов, переходили шоссе, и так резко затормозили, направляя машину в сторону, что она опрокинулась и упала в кювет. Я не успел схватиться за Веру, еще полную жизни, и унесся вслед за нею...
ПАНИН. Опять унеслись?

Они проходят между деревьями, за которыми уже просияли небо и море.
ЛЕОНАРД. За ее световым образом, и мы оказались в Князе-Вяземском, - куда вы с Львом Левшиным погнались за мной с Верой, на ее родину, бывшее имение князей Ошеровых, - на стогу сена...
ПАНИН. На стогу сена? С ее световым образом?
ЛЕОНАРД. Нет, она была живая, за несколько дней до смерти... Она смеясь и шутя целовалась со мной, не позволяя мне большего: «Ни, ни, ни и не думай!» Может быть, и в отказе ее была шутка, а природа взяла бы свое, если бы мы остались в Князе-Вяземском, но появление Льва меня образумило... Боже! Как мы могли быть счастливы! И она жива!
ПАНИН. В самом деле?
ЛЕОНАРД. Вера спустилась, я переночевал на стогу сена под звездным небом, припомнил приключения стародавних лет... И вдруг она появилась, сошла как бы с кончика лунного серпа, - была такая гравюра в ходу в начале XX века, - световая тень обнаженной девушки в лучший миг ее жизни, схватить и воссоздать ее - моя задача, с тем она обретает бессмертие, но не здесь, не в Князе-Вяземском, куда привезли ее тело и похоронили на сельском кладбище, а в другой стране, в идеале - в стране света.
ПАНИН. Сказка? Прекрасно. Пусть будет по-вашему.

Панин выходит на берег, усеянный весь валунами на песке и в воде, словно сам куда-то уносился - навстречу розовым облакам вечереющего неба.
ЛЕОНАРД. Больше, чем сказка.
ПАНИН. В России вы появились снова не в связи с убийством Левшина?
ЛЕОНАРД. В частности, да. Со всеми, с кем свела меня жизнь, сохраняю я связь, как всякий человек помнит многих из родных и близких, с кем вступал в жизнь из сверстников... У поэтов и художников эта память особенно цепкая, вы это знаете, что проявляется в их творчестве, а я занят жизнетворчеством, воссозданием личности после ее смерти...
ПАНИН. Мистика.
ЛЕОНАРД. Нет, мистика - это этика, а здесь эстетика. Как из мрамора высекается изваяние, можно воссоздать личность из света. Но, должен признаться, творец не я, я тоже воссоздан из света и обладаю способностью летать, по сути, перемещаться, как фотон.
ПАНИН. Фантастика!
ЛЕОНАРД. Нет, это миф. А миф - это сама жизнь, разумеется, для посвященных.
ПАНИН. А кто творец?
ЛЕОНАРД. Художник. Его имя вряд ли вы слыхали. Аристей Навротский.
ПАНИН. Почему не слыхал? Это русский путешественник и театральный художник Серебряного века.
ЛЕОНАРД. Прекрасно!
ПАНИН. Вы хотите сказать, что он жив?
ЛЕОНАРД. О, это другая история. Что касается Левшина, я узнал его на телеэкране в кафе, он давал интервью в Париже... На лице его, сияющем довольством, я уловил следы близкой смерти, как у приговоренного, и проследил за ним...
ПАНИН. Вы могли его спасти?
ЛЕОНАРД. Я спас его. Но его земная жизнь так или иначе должна была закончиться.
ПАНИН. Не моя ли жизнь близка к завершению?
Панин спросил не без усмешки над пророком, которому не очень верил.
ЛЕОНАРД. Разумеется, близка. Как у всякого человека. А пока... мы примем участие в празднествах в Петергофе, о чем давно мечтал.

Золотой парусник, в полете невидимый, кружил над Землей, как один из множества спутников, отслуживших свой век и на которых никто не обращал внимания. Он несся над океанами и континентами то в ночи, то в сияньи дня, где проносились кадры с жизнью животных в саваннах и джунглях, в глубине морей, и людей в городах, снующих в разбегающейся толпе или уносящихся в машинах. Многие города, особенно в США, с новейшей архитектурой, устремленной ввысь, казались городами из будущего.

Аристей всматривался вниз, казалось, с неизмеримой высоты, но успевал заметить жизнь во всех подробностях, мог приблизиться, вернуться, человек летящий во времени и пространстве, перед его взором словно прокручивалась лента земной жизни.
«Прекрасная планета, может быть, единственная во всей Вселенной! - слышен его голос, мягко-звучный баритон. - Зверинец среди звезд!»

Он пролетает над Невой с видами на Стрелку Васильевского острова и Зимний дворец, на Петропавловскую крепость и Адмиралтейство с их золотыми вертикалями в синеве с перистыми облаками.
Проносится голос: «Я здесь! Только когда?»

Золотой парусник, исчезая в закатных лучах над морем, приводнился у маленького островка с высокими деревьями. При этом на дальнем берегу возник было дворец с фонтанами, откуда однажды Аристей с Леонардом пустились в странствия, словно вернулись назад, с новым витком по спирали восхождения ввысь.
Феерия белой ночи над морем сияла обещанием таинств и чудес, как картины старых мастеров.

Берег Финского залива у Петергофа. Леонард показывает рукой Панину на дачу, двухэтажную, с башенкой, в стиле модерн, на высоком месте неподалеку от Нижнего парка со стороны дворца Марли. Панин не узнал ее: казалось, она только что выстроена, а не чудом уцелевшей в войну, когда весь Петергоф был практически разрушен. Наступал вечер с тем особенным сиянием неба и моря, как бывает после грозы и дождя.

Старинная дача в стиле модерн. Андрей и Лера - он в мундире, она в совершенно необыкновенном платье классического образца.
ЛЕРА. А где же другие?
АНДРЕЙ. Переоделись и спустились в парк. Здесь вообще чудеса. Прислуга нас встретила, как господ, о которых ей велено позаботиться.

Лера, выглядывая в окно, узнает Леонарда, и в вспышке света в ее глазах проносится смерть Веры и ее воскрешение с явлением на стогу сена в сиянии луны и звезд.
ЛЕРА (рассмеявшись от страха и волнения). Кто это?!
АНДРЕЙ. Гость из русского зарубежья, должно быть.
ЛЕРА. Да, конечно. Я узнаю его. Только никак не ожидала встретить его здесь.
АНДРЕЙ. Вы и его знаете?
ЛЕРА. И Сергея Панина знаю. Это ведь он? Что же удивительного, если я знала вашего отца, почему мне не знать его круг знакомых и родных? Хотя бы понаслышке.
АНДРЕЙ. Резонно.
ЛЕРА (надевая на глаза полумаску). Я готова. Идем.

Леонард, поднявшись к даче, сверху оглядывает окрестность с видом воспоминания. Вдруг вдали вспыхивает золотое сияние, как отражение закатного неба, но он-то знал, что это. Парусник приводнился, чтобы принять участие в празднествах в Петергофе? Аристей, под стать основателю Петергофа, любит устраивать всевозможные празднества и представления. Ожидаются чудеса, и Леонард появлению Леры в театральном платье и маске ничуть не удивился, а принял, как должное.
ЛЕОНАРД. О Психея!
ЛЕРА (оглядываясь). Я Психея?
За нею молодой красавец в мундире одного из гвардейских полков XVIII века.
ПАНИН (Андрею в мундире). Венера?
ЛЕОНАРД. Психею по ее несравненной красоте принимали люди за Венеру, за что разгневалась на нее богиня.
ПАНИН. Начинается! (Указывая гостю на Андрея.) Это сын принцессы.

И тут происходит странный диалог между Леонардом и Лерой.
ЛЕОНАРД. Очень похож на отца в его юности.
ЛЕРА. Похож, только выше ростом, что делает его вовсе красавцем.
ЛЕОНАРД. Мне кажется, я знал вас некогда.
ЛЕРА. Как Психею?
ЛЕОНАРД. Это ваш образ в маскарадном платье.
ЛЕРА. Мне тоже кажется, что я вас знала некогда. (Снижая голос и взглядывая на Панина),  как и вас, Сергей.
ПАНИН (смутившись). Ну, я-то Психею или Венеру вижу первый раз в жизни. Ничего подобного по красоте и грации и вообразить невозможно!
ЛЕРА. Это всего лишь образ. Я не Венера. Два отрицания. Что выходит?
ПАНИН. Вера? Это сон!
ЛЕРА. Тсс! Меня зовут Лера.
С улыбкой внимания и сочувствия девушка отступает в сторону Андрея.
АНДРЕЙ. Все в порядке?
ЛЕРА. Да! Откуда взялся князь?

Они уходят в сторону Нижнего парка.
АНДРЕЙ. Сказка!
ЛЕРА. Сказка? Вы имеете в виду сказку о заколдованных сокровищах принцессы и алмазном ключе к счастью?
АНДРЕЙ. Вы знаете эту сказку?!
ЛЕРА. Что же удивительного? Сказки - это были нашего детства. Вы мне не поверите, мне кажется, я уже встречалась с ним.
АНДРЕЙ. Когда?
ЛЕРА. В юности. Ну, в первой юности.

На даче. Леонард выносит из соседней комнаты костюмы для себя и Панина и тут же вне себя от радости натягивает на себя камзол, парик, корча рожи явно под Петра III, весьма похожий на столь же странного, сколь несчастного императора, скорее из сказки, нежели из жизни.
ЛЕОНАРД. А вы вылитый граф Панин! Да, кстати, вы граф?
ПАНИН. Нет, думаю, я из графских крестьян. Паниных у нас целые деревни.
ЛЕОНАРД. Но ныне и здесь вы граф Панин, как я вполне сойду за великого князя, императора на час Петра III. Значит, здесь на празднестве готовится цареубийство!
ПАНИН. Что вы задумали, князь?
ЛЕОНАРД. Я?! Нет, ищите женщину, как говорят французы. Да, кстати, есть ли у вас женщины на роли двух Екатерин?
ПАНИН. Как ни странно, есть. Софья, дочь Левшиных, и Катя, ее подруга.
ЛЕОНАРД. А Таня?
ПАНИН. Она хороша на роль Екатерины Великой на склоне лет.
ЛЕОНАРД. Боже! Не миновать цареубийства. Не бойтесь! Возможно, мы разыграем пантомиму с балетом, как однажды в начале века.
ПАНИН. Ну, хорошо. Посмотрим.
ЛЕОНАРД. Посмотрим? Тогда лучше все посмотреть живьем!
Великий князь спускается скачками в сторону Нижнего парка, граф Панин едва поспевает за ним, публика, привыкшая к ряженым, со смехом оглядывается на них.

В Петергофе готовились отметить Петров день, как водилось исстари. Среди гуляющей публики то и дело показывались ряженые - дамы и кавалеры в старинных одеждах; они безмолвно и чинно расхаживали, иногда в движенниях танца; отдаляясь от публики, они весело болтали между собою, явно выходя из роли, но их живость вновь привлекала к ним внимание, поскольку казалось, что самое интересное начинается в интерьерах дворцов - ныне, как встарь.

Облака повисли над морем, там, где садилось солнце, и феерия белой ночи заблистала в небесах. Большой дворец, каскады фонтанов, Нижний парк погружаются в ночь, как в старину, вновь оживающую во всей ее новизне.

У дворца Монплезир группа ряженых, привлеченных музыкой и сценической площадкой, на которую выходят две кадрили по двенадцать пар в костюмах XVIII века, одна - из придворных и фрейлин, другая - из гвардейских офицеров и дам. Слева у окон оркестр во главе с выразительной фигурой капельмейстера, справа - кресла под сенью деревьев, где и остановились ряженые.

Это Софья, Катя, Сомов в гвардейском мундире, как и Олег Журавский, которого Софья не хотела видеть на празднике, да он собирался лететь в Стамбул, но приехал, и его тотчас принарядили.

Показывается некто, гримасничая, а за ним Панин, который в телодвижениях вельможи и представил дамам гостя из русского зарубежья:
ПАНИН. Базиль-Леонард князь Ошеров.
СОФЬЯ. Это сын?
ЛЕОНАРД (поклонившись). Сын своего отца Леонард.
ПАНИН. Леонард, это Софья, Катя.
Софья и Катя, совершенно сбитые с толку их нарядами, приветствуют князя лишь кивком головы.
ЛЕОНАРД. Принцесса? (Нахмурившись.) Великая княгиня!

Панин обращает внимание гостя на Сомова, и тот назвался.
ЛЕОНАРД. Сомов? Удивительно!
СОМОВ. Что?
ЛЕОНАРД. Сдается мне, что вы не только по фамилии известного русского художника Серебряного века, но и внешне столь похожи на него, что нет сомнения: вы из рода Сомовых.
СОМОВ. Да, возможно. Но у нас не сохранилось никаких семейных документов, все погибло в блокаду Ленинграда. К тому же я рано осиротел, хотя слышал о родстве не только с Сомовыми, но и рядом известных в России фамилий. Впрочем, что же в том удивительного? Недаром в нас живет любовь к отеческим гробам и к родному пепелищу, как говорил еще Пушкин.
ЛЕОНАРД. Именно так!
Он выражает радость, точно встретил человека из той эпохи, когда его корни, широко разрастаясь, пускали свежие побеги в России.

Софья поглядывает на Сомова, словно увидела его в новом свете, точнее, в стародавнем, словно его облик возникал из старинных фотографий, с печатью тишины и благородства. Уж тем более ей князь не понравился. Она не сразу сообразила, что тот, корча рожи, изображает из себя императора Петра III.
СОФЬЯ. А где Андрей?
И тут возникает словно видение: дама в маскарадном платье и маске, столь восхитительных, как с афиши или картины Серебряного века, стройная, грациозная, по всему и красавица, а за нею высокого роста молодой офицер, - это Андрей с Лерой. Ее появление в парке производит фурор.

Леонард, который недавно принимал Леру за Психею, корчит рожу и с недовольной миной обращается к Андрею.
ЛЕОНАРД. Князь, ваша дама одета прекрасно, что тут говорить, но не в духе XVIII века.
АНДРЕЙ. Я князь?
ЛЕОНАРД. Разве вы не князь Дашков?

Лера снимает маску и смеется.
ЛЕОНАРД. Боже! Это вы?
Казалось, Леонард узнал Леру, но продолжает корчить рожи и даже подпрыгивает не то от восторга, не то от отчаянья.
ЛЕРА. Психея?
ЛЕОНАРД. Лиза! Графиня Воронцова!

Катя, подвижная, маленького роста, поворочивает голову в сторону Андрея, великана офицера, явно неравнодушная к нему, с вопросом: «Что происходит?»
ПАНИН. К этому флигелю дворца Монплезир, позже названному Екатерининским корпусом, в XVIII веке примыкал еще флигель, деревянный, в котором и жила императрица Екатерина II летом 1762 года, казалось, в полном уединении, но откуда умчалась однажды среди ночи, чтобы перехватить царскую корону у своего августейшего супруга.
 
Проносятся голоса среди гуляющей публики в современных одеждах, к ночи не многочисленной.
ПУБЛИКА. Ах, что здесь происходит? Просто танцы? Или это представление?  Репетиция к празднику!
ЛЕОНАРД (весьма довольный). И музыка старинная звучит. Держатся дамы и их кавалеры натурально, при этом весело.
ПАНИН. Как институтки в театральных костюмах на картинах Левицкого.
Панин носится туда и сюда. У него было странное чувство, что он соприкасается с эпохой Екатерины II в ее подлинности.
ЛЕРА. Ах, что такое здесь? Бал-маскарад? Иль представленье вынесено в сад?
ЛЕОНАРД. Все это, знаете, весьма кстати!
ПАНИН. Я думаю, с картин Левицкого сошли, как мы изображаем кавалеров и дам галантных празднеств, как умеем. О, век высокий Просвещенья и всех причуд, и таинств обольщенья, ты нас влечешь, как сладостные сны изящной и прелестной старины!
КАТЯ. Как старины? Мы молоды и юны, как трепетные струны, звучащие сегодня и сейчас как бы в избытке счастья!  Право, я говорю стихами?
ЛЕОНАРД. И белой ночи волшебство, как торжество чудесной правды театра!
СОФЬЯ. Уж ночь. Мы увлеклись игрой, рядясь в наряды, а завтра празднество начнется в полдень.
КАТЯ. Но как, о, милая моя, сомкнуть глаза в такую ночь, в такую пору лета, в такую пору нашей жизни, о, друзья!

ПАНИН. Парк закрыт, и в тишине оживают дриады и музы, застывшие в изваяниях.
Он оглядывается вокруг, в маскарадном костюме похожий на придворного времен Людовика XIV.
КАТЯ. Но публика бродит всюду, пугаясь голосов и теней, как привидений, здесь обретших рай свой некогда или ад, (Сама же смеется в испуге.)
СОФЬЯ. О, нет! Какие страсти!
ЛЕОНАРД. Так вот откуда танцующие пары здесь взялись! То души тех, кто здесь обрел некогда Эдем...
ПАНИН. Восставшие из-под земли красотки и их возлюбленные?
СОМОВ. Милые тени минувших времен, летучие, как сладострастья сны и грезы.
ПАНИН. Нет, там летают тени во плоти, в движеньях, жестах нега обольщенья, в глазах живая прелесть светлячков, смотрите!
СОМОВ (как завороженный). Однако что же происходит на сцене?
ЛЕОНАРД (выпрямившись). Танец разнохарактерный и пантомима заключают в себе какую-то тайну, пугающую и вместе с тем радостную. Капельмейстер взмахом руки предлагает нам выйти на сцену.

Леонард, неловко вступая, словно ноги в узких сапогах не сгибались, хватает за руку Софью и вытаскивает на площадку, обращаясь с нею без всякого почтения и даже нарочито грубо. Софья всячески сопротивляется и все же подчиняется этому странному насилию.
ПАНИН (с ощущением подлинности происходящего). Великий князь и великая княгиня, ну, вылитые!

Между тем поднимаются на площадку Андрей и Лера, Сомов и Катя, и тут же их разводят в разные стороны, казалось, звуки музыки. Андрей великан рядом с Катей, он то и дело брал ее на руки, чтобы она покрывала его лицо поцелуями.
ПАНИН. Князь Дашков и княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Ах, что же это такое?!
Панин, оставаясь внизу, к своему удивлению, ощущает себя страстно влюбленным в юную княгиню Дашкову.
ПАНИН. Здесь мы и там? Мы зрители и вместе с тем актеры? Или поднявшиеся из могил участники бала-маскарада и заговора у трона, зреющего тут же?

Две мелодии сопровождают пантомиму и танец двух пар: великой княгини Екатерины Алексеевны и Григория Орлова, роль которого досталась Сомову, к его полному торжеству, и великого князя и графини Воронцовой, в роли которой Лера казалась неприметной и даже неловкой, впрочем, как тот, который не успел возвести ее на трон, опутанный невидимыми путами интриг ее августейшей супруги.
Внезапно гаснут фонари, и воцаряется безмолвная белая ночь с приметами Санкт-Петербурга.

Проступают интерьеры деревянного дворца на Мойке, в котором жила императорская фамилия (пока перестраивался заново Зимний дворец).
Является вереница вельмож, фрейлин, офицеров, среди которых выделяются великий князь, великая княгиня, княгиня Дашкова, графиня Воронцова, граф Панин, князь Дашков, иностранные послы.
Е к а т е р и н а (обращаясь к Дашковой вполголоса). Княгиня, я рада случаю вас видеть, хотя нам вряд ли здесь удастся переговорить всласть о возвышенных предметах, единственно влекущих нас с вами. Как ваша дочь?
Д а ш к о в а. О, благодарю! Ей хорошо. А вы, ваше императорское высочество? Вы виделись с императрицей?
Е к а т е р и н а (тихо). О, да! Нас все склоняют к примирению, хотя вражду не я возбуждаю. Могу покляться у изголовья нашей августейшей тетки быть опорой мужу моему с его ребяческим умом и нравом. Но он не слушал увещеваний императрицы, когда она была всесильной, ныне боится ее слез и плачет сам, что трогает, но делу не помогает.
Д а ш к о в а. Но как же быть? Он мой крестный отец, я все, как в детстве, зову его папой, но готова роптать на провидение...
Е к а т е р и н а. Тсс! Я думаю, он ждет не дождется скорее назвать себя императором, как будто это чин, а не призвание, какое дается нам провидением. Ребяческой игре здесь места нет.
Д а ш к о в а. Я непременно изыщу возможность переговорить с вами, ваше императорское высочество, если позволите.
Е к а т е р и н а. Я всегда рада вас видеть, мой друг.

К н я з ь  Д а ш к о в. Большой обед на восемьдесят персон - зачем бы это, дядя, когда больна императрица?
Г р а ф  П а н и н. Увы, давно больна, и нет надежды у нее, что поднимется. Вельможи и так осаждают дворец, нужно же им подать и покушать, как на балах.
К н я з ь  Д а ш к о в. Все в страхе и тревоге, однако всех занимает, знаете, какая новость?
Г р а ф  П а н и н. Ты об интриге конногвардейца Челищева с графиней Гендриковой?

В е л и к и й  к н я з ь (оборачиваясь у входа в зал, где накрыт стол). Конногвардеец Челищев! Для примера ему следует отрубить голову, чтобы другие офицеры, вместо несения службы, не бегали за фрейлинами.
П р и н ц  Г е о р г и й. Тем более за родственницами императрицы!
В е л и к и й  к н я з ь. Вы меня понимаете, дядя. Но, кажется, я нагнал на всех страху?
Д а ш к о в а (прерывая всеобщее тягостное молчание). О, ваше императорское высочество! Я никогда не слышала еще, чтобы взаимная любовь каралась самою смертью избранника сердца!
В е л и к и й  к н я з ь (скорчив ей гримасу). Вы еще ребенок, право. Слабость не наказывать людей, достойных смерти, смертью порождает неповиновение и беспорядок.
Д а ш к о в а. Ваше высочество, вы прекрасно знаете, что я уже не ребенок; я ваша крестница, однако уже замужем и молодая мать. Я, как многие здесь, родилась в то время, когда о смертной казни мы даже не слыхали, но ваши слова внушают всем присутствующим неизъяснимую тревогу.
В е л и к и й  к н я з ь. Это-то и скверно! Отсутствие смертной казни уничтожает дисциплину и субординацию. Повторяю, вы еще ребенок и не понимаете подобных вещей.
Д а ш к о в а. Сознаюсь, ваше императорское высочество, я ничего не понимаю в этом, но я чувствую и знаю, что ваше высочество забыли, что императрица, ваша августейшая тетка, еще жива.

Это прозвучало и вовсе дерзко, кроме самих возражений; все с удивлением переглядываются, офицеры - с восхищением; князь Дашков и граф Панин не знают, что из этого может выйти. Великий князь, вместо гнева, с ребяческим видом показывает язык своей крестнице.
Всего забавнее реакция юной княгини Дашковой: она с удовлетворением смеется, так как выходка великого князя доказывала, что он на нее не сердится. Возможно, он в той же мере не сердился на конногвардейца Челищева, который затеял роман с племянницей императрицы, а заговорил о смертной казни для острастки. Однако многие увидели в нем будущего деспота.

Двери в столовую открываются настежь, и вереница гостей уходит к столу, ярко освещенную свечами.

Г р а ф  П а н и н (Дашковой). Чему вы рады?
Д а ш к о в а. Он на меня не сердится.
Г р а ф  П а н и н. Вы в самом деле два больших ребенка.
Д а ш к о в а. В моем ребячестве сокрыта правда, какой никто не смеет здесь высказать прямо; великий князь завтра император, в его ребячестве таится деспот.

В анфиладе комнат свет сияет лишь в глубине, где накрыт стол; в полутьме слева показывается высокая фигура в белом ночном чепчике, от нее шарахаются офицер и фрейлина, возможно, конногвардеец Челищев и графиня Гендрикова, но тут же возвращаются, держась за руки, и падают на колени, очевидно, обращаясь с просьбой о благословлении.

Это императрица Елизавета Петровна, она с неподвижным взором медленно и плавно делает еще несколько шагов и отходит в сторону, к зеркалу, в котором проступает ее портрет, висевший напротив, молодой прекрасной женщины в короне, и фигура в белом, словно заторопившись из-за сбегающейся отовсюду прислуги, исчезает.
ГОЛОСА. Здесь была государыня! А где ж она? Я сейчас вышла из ее спальни, она спит. Нет, она была здесь, вся в белом. Привидение, что ли, вам привиделось!
Звон стекла, голоса за обеденным столом смолкают, и воцаряется ночь.

Проступают покои великой княгини Екатерины Алексеевны, которая укладывается спать с помощью камеристки.

Е к а т е р и н а. Пусть все уходят и нигде не бродят. Ты последи, чтоб улеглись, сама же бодрствуй одна за всех, выглядывай почаще в сени.
К а м е р и с т к а. О, государыня, не беспокойтесь.
Е к а т е р и н а. Спокойной быть нельзя мне.
К а м е р и с т к а. О, любовь!
Е к а т е р и н а. Ах, нет, любовь нас ныне не волнует, не так волнует, как бывало, во праздности полудевичьих грез и слез, когда готова я была отдаться садовнику немому, как монашки. Поди же, это я сама с собою пускаюсь в размышленья, чтоб выжить в виду трагических событий... (Оставшись одна.) Императрица при смерти, что делать; все люди смертны, даже венценосцы, помазанники Божьи... Все тщетно кажется, как немощь тела, предел желаний счастья и любви, лишь горечь слез обманутых надежд... Одно лишь упование - на Бога, на выдумку пустую, по Вольтеру. (То ложится под одеяло, то снова вскакивает на ноги.) Ну а во что же верит человек, как не на то, что ум его измышлит, неведомо как и почему? Как я решила про себя, что мужем моим уж непременно будет брат троюродный, внук Карла и Петра, врагов могущественных во славе? И двух корон - как шведской, так и русской - наследник, принц из волшебной сказки, из которой так он не вышел, на мою беду, когда достигла я нежданно цели. (В беспокойстве.) Какое счастье ожидало нас при роскоши прекраснейших дворцов, на зависть кроткой любвиобильной нашей августейшей тетки! Увы! Увы! Лишь слезы и уныние достались мне в удел во цвете лет. Он мною пренебрег, как Адонис самой Венерой и погиб... Он пренебрег женою, как мальчишка, в незрелости своей найдя защиту от зова плоти и любовных чар, чем женственность влечет всех... К несчастью, я сама - в пятнадцать лет, - все время посвящая чтенью, тенью была Венеры, чтоб обольстить Адониса моего несуразного.

В приемную входят камеристка и княгиня Дашкова, закутанная в шубу.

К а м е р и с т к а (входя в спальню). Княгиня Дашкова...
Е к а т е р и н а. Не может быть! Она же больна.
К а м е р и с т к а. В сенях мы встретились. Назвалась и сказала, что ей непременно надо видеть вас. Так поздно, с черной лестницы княгиня...
Е к а т е р и н а (усаживаясь в постели). Впустите же скорее, ради Бога!
Входит княгиня Дашкова, сбрасывая шубу; Екатерина усаживает ее на постели, велит скинуть обувь и спрятать ноги под одеяло, прежде чем позволить ей заговорить.
Д а ш к о в а. Ваше высочество! Не столь я и больна; болеть приятно бывает, если дело лишь в хвори; лежишь себе, читаешь, но растет тревога. Что же всех нас ожидает с кончиной императрицы? Вас? Какими средствами рассеять грозовые тучи над вашей головой? Надеюсь, я заслуживаю ваше доверие? Чем я могу помочь вам? Доверьтесь мне, ради Бога, скажите, какие у вас планы обеспечить вашу безопасность и будущность? Императрице остается жить день-два или несколько часов. Могу ли я быть вам полезной?
Е к а т е р и н а (заплакав, прижимая руку княгини к сердцу). Боже! Я не умею выразить словами, как я вам благодарна! Поверьте, я доверяю вам, дорогая княгиня, безгранично и говорю вам чистую правду: нет у меня никакого плана и предпринять ничего я не в силах, я хочу, я должна все вынести, что ожидает меня в будущем, с единственною надеждою на Бога. В его-то руки предаю я себя.
Д а ш к о в а. Вы не могли сказать иначе, я понимаю, ваше высочество. За вас должны мы действовать, друзья ваши, я же не останусь позади других в рвении и жертвах, какие готова принести ради вас и родины.
Е к а т е р и н а. Княгиня, ради Бога, я прошу вас не подвергать вашу жизнь опасности, не навлекайте на себя несчастья, о коих вечно я буду скорбеть. И что можно сделать?
Д а ш к о в а. Я не знаю и не могу сказать пока ничего. Надо все обдумать, но смею вас уверить, если я и пострадаю, то одна... Мое несчастье не коснется вас, как если бы я слегла от лихорадки.
Е к а т е р и н а. Как не коснется? Не прощу я себе, когда бы вас постигли несчастья, дитя, из-за меня. Но запретить вам любить меня я не могу и действовать во благо государства тоже. Вы юны, - семнадцать лет, - вы мать, вы любите супруга и любимы; вы счастливы, и знатны, и богаты, - и можете всего лишиться разом?
Д а ш к о в а. Хотя мне всего семнадцать лет и лучше этих лет уже не будет, на гребне счастья понимаешь лучше, что полдень ясный не продлится долго, и счастья впрок нельзя хранить у сердца; все надо отдавать, как солнце светит, как в вдохновении поэт поет, - так я охвачена порывом странным, как и в любви, жизнь новую творить. (Вскакивает на ноги.) Мне пора...

Екатерина бросается на шею княгини Дашковой, видно, обе женщины взволнованны до слез. Дашкова уходит; подав знак камеристке в открытую дверь, Екатерина задумывается.
Вдруг приоткрывается дверь, и входит Григорий Орлов, гвардейский офицер, рослый и красивый.
Е к а т е р и н а. Григорий! Ты откуда?
Г р и г о р и й. У вашей камеристки прятался. (Заключает Екатерину в объятия.) Что случилось?
Е к а т е р и н а (отвечая на поцелуи офицера). В сенях, вместо тебя, встретили княгиню Дашкову, она хотела непременно поговорить со мною.
Г р и г о р и й. Княгиня Дашкова?
Е к а т е р и н а. Ты ее знаешь?
Г р и г о р и й. Нет. О князе Дашкове знаю лишь понаслышке. Но знаю, что сестра княгини Дашковой графиня Воронцова - фаворитка великого князя. Что ей было нужно от вас?
Е к а т е р и н а (отвечая на ласки). Моя судьба висит на волоске... Короче, княгиня, - она прямодушна до невероятия, - приехала среди ночи сказать, какие грозовые тучи собираются над моей головой и спросить, какие у меня планы, чтобы обезопасить себя.
Г р и г о р и й. Так и спросила?
Е к а т е р и н а. Ну, не спеши. Да.
Г р и г о р и й. А вы так и выложили?
Е к а т е р и н а. Что? А есть у меня планы? Кто я? Я не дочь Петра Великого, чтобы явиться в казармы гвардейских полков со словами: "Вы знаете, кто я!" Я иноземка, которая по-русски-то говорит с трудом.
Г р и г о р и й. Зато мы, Орловы, сами гвардейцы... Мы все берем на себя, но княгине Дашковой с какой стати выступать против сестры своей, да и дяди канцлера Воронцова? Ей верить нельзя!
Е к а т е р и н а (рассмеявшись). Если я разбираюсь в людях, - а без этого ни о какой высокой участи и мечтать не следует, - она самое бескорыстное и преданное мне существо, как сама юность в ее возвышенных порывах к прекрасному и к славе. Но тем не менее я сказала от чистого сердца, что у меня нет никакого плана, и это правда.
Г р и г о р и й (вскидываясь). Как нет никакого плана?
Е к а т е р и н а (потянувшись за ним). Куда ты? В моем положении малейшая оплошность - монастырь или смерть. А наше свидание - это безумие, но когда любишь, как отказаться от любви, пусть грозит смертельная опасность.
Г р и г о р и й. Как говорится, утопающий хватается и за соломинку.
Е к а т е р и н а. Что ты сказал, Григорий?
Г р и г о р и й. Русская поговорка.
Е к а т е р и н а. Хороша соломинка, которая дает мне дышать полной грудью, погружаясь в море любви и блаженства.
Г р и г о р и й. Не одна соломинка, нас четверо братьев.
Е к а т е р и н а. Фу! Можно подумать, что я отдаюсь не одному тебе, а всем четырем Орловым. Какое бесстыдство! Это безумие, как ночь перед казнью. Ты готов умереть за меня?
Г р и г о р и й. Готов. Во всякую ночь я являюсь в сей дворец, как в тюрьму, где томится принцесса, любить которую мне дано право, и за это я готов во всякую минуту отдать жизнь. Все мои братья мне завидуют.
Е к а т е р и н а. Опять братья. Не разлей вода. А я никому из них, исключая тебя, Григорий, не вполне верю. И ты будь настороже. Во всех затруднительных случаях скорее обращайся к княгине Дашковой. Пылкая и умная, прямодушная, как ребенок, это чистая душа и верный друг.
Г р и г о р и й. Так ли?
Е к а т е р и н а. Великий князь принимает ее за дурочку, не видя того, что она подыгрывает ему. Она разбирается в людях не хуже меня. Итак, при первом удобном случае тебе нужно связаться с княгиней, но о нас, разумеется, ни слова. Обещай. Ты этим лишь докажешь любовь свою ко мне.
Г р и г о р и й. Доказывать любовь свою к вашему императорскому высочеству я готов всеми способами, какие придумала природа.
Е к а т е р и н а. Это дело хорошее, это и я люблю, как ты знаешь, но это не решение проблемы.
Г р и г о р и й. Решение проблемы - это наше дело, силы некуда девать. Один из моих братьев - Алексей - такой силач, что одной рукой останавливает карету, запряженную четверней.
Е к а т е р и н а. Я боюсь его. Стучат в дверь. Кто там?
Г о л о с  к а м е р и с т к и. Это я, государыня. Императрица Елизавета Петровна скончалась. Все на ногах. К вам могут заглянуть.
Е к а т е р и н а (вскакивая на ноги). Уходи! Церемония провозглашения наследника императором будет в сенате, как полагается по закону. А в гвардейские полки в свой час прибуду я. Готовьтесь к встрече. Иначе все пропало. И не монархиней мне быть, а монахиней. Каково? (Выпрямляется с гордым взором.)
Г р и г о р и й. Бог не оставит вас, государыня императрица! (Целует ей руку и удаляется.)
Е к а т е р и н а. Это уже кое-что - государыня императрица, но для славы необходим царский венец.

Празднество в Петергофе - вельможи и фрейлины, офицеры и дамы прогуливаются в определенном порядке или танцуют; император Петр III возится со своим кукольным театром. Графиня Воронцова и княгиня Дашкова уединяются для объяснений, остановившись в стороне у балюстрады.
Г р а ф и н я. Ну, чем мы хуже немок из принцесс? По знатности? По красоте? По сердцу, верно, лучше; я люблю его, пусть он смешон бывает от избытка фантазий и высоких мыслей. Но, главное, любовь его ко мне, как к русской с нашей задушевностью и с нашей, если хочешь, простотой. А та, кем очарована и ты, и офицеры, любит только власть и самое себя, а вами всеми она играет и весьма искусно.
К н я г и н я. Как император куклами...
Г р а ф и н я. Да, ты умна, умна чужим умом, такая же книжница, как эта немка, согласно европейской новой моде, со склонностью к разврату и неверью. Какая же прельстительная мода!
К н я г и н я. Не знаю, от кого ума набралась.
Г р а ф и н я. Не хочешь видеть русскую на троне, себя считая патриоткой, не потому ль что я твоя сестра? А ты, всем жертвуя своей богине, предстанешь только первою статс-дамой, служанкой первою у иноземки.
К н я г и н я. Зато не буду я твоей служанкой!
Г р а ф и н я (шепотом). Так, станешь ты цареубийцей!
К н я г и н я. Боже! А что он тянет с коронацией? С женитьбой? Лишь поход затеял глупый... Погонишься за малым, сказала б ты ему, великое упустишь.
Г р а ф и н я. Наш дядя канцлер болен, он решений не может никаких принять пока, а принц Георгий - дядя их обоих - боится сам остаться на бобах. Боюсь, все это кончится убийством, и в том повинна будешь ты, запомни. Не будет счастия тебе у трона; тобой играют только ради власти в чужой стране, без чести и стыда.
К н я г и н я. О чем ты? Бред какой-то.
Г р а ф и н я. На беззаконье правда не взрастет.
К н я г и н я. Впервые ты красноречива столь. Кто мог тебя надоумить, не скажешь? Соперник императора у сердца?
Г р а ф и н я. Не все готовы на предательство! (Оглядываясь вокруг.) Настроены все весело, но странно. Веселость эта отдает интригой, которой все захвачены, как танцем, и пантомимой, и в любовных знаках галантных празднеств зреет заговор. И списки заговорщиков известны. (Уходит на знаки императора.)
К н я г и н я. Что ты сказала?! (Оглядывается вокруг, как во сне.) В любви клянутся офицеры дамам, но взоры всех обращены, как к солнцу, императрице, безмолвно отрешенной от суеты тщеславий и интриг; она спокойна и для всех прелестна, хотя повис над ней дамоклов меч, как знают все, полны сочувствья ей. А император возится с театром, забыв о коронации своей и даже о женитьбе, и даже о походе на Данию, - здесь умысел иль глупость?
П е т р  III (графине Воронцовой). Будь королевой кукольного царства, поскольку я король и капельмейстер... (Играет на скрипке.) У трона заговор, как видишь, зреет... Принцесса-чужестранка обольстила гвардейских офицеров - всех подряд из склонности к пороку, пуще к власти; ей хочется свершить переворот, подобно нашей августейшей тетке. Но стать регентшей ей, конечно, мало, она готова нас, меня и сына, лишить короны, стало быть, и жизни... Вот куклы предостерегают нас. Могу ли верить им? И звуки скрипки полны тревоги - до оцепененья.
Г р а ф и н я  В о р о н ц о в а. Мой государь!
П е т р  III. О, скрипка милая! Заворожи змею гремучую, пусть в злобе глохнет, нет слуха музыкального у ней, набор шумов ее влечет интригой, душе ее единственно доступной, и лишь одно неверное движенье, и ты погиб, о, долговязый принц, и скрипка не спасет, и господь Бог, который тоже глух к страданьям твари, но внемлет лишь молитвам вероломных, коль торжествует на земле лишь зло. Вот почему почтенья не имею я к выдумкам о милостивом Боге, карающем безвинных прежде смертью, затем тиранов, одарив их славой, так мир погряз в жестокостях от века. И ты погиб от яда, бедный принц, чтоб на престол взошла сама невинность, развратнейшая из всех принцесс на деле, в интригах преуспевшая, как дьявол, ну, дьявол в юбке, значит, ведьма? Боже!

Е к а т е р и н а (прогуливаясь в стороне с княгиней Дашковой). Вы пишите мне письма и в прозе, и в стихах, - радость получать двойная. У вас есть дар и дух высокий, с тем вы склонны к пророчествам, не знала.
Д а ш к о в а. К пророчествам?
Е к а т е р и н а. О дне каком-то важном.
Д а ш к о в а. О дне святого, чьим именем хочу назвать имение на полдороге к Петергофу, где я строю дачу; там на болоте ноги промочив, лежала я в горячке и писала письмо вам прозой и стихами тут же, и день благословенный засиял, как в небесах счастливое видение, он близок...
Е к а т е р и н а. Тсс!
Д а ш к о в а. Лишь должно угадать... И именем святого я дачу назову.
Е к а т е р и н а. Близок день, по-вашему?
Д а ш к о в а. Наемная карета будет ждать по адресу, вы знаете, какому; она уже там, в срок к вам явится посланец мой, и вы доверитесь?
Е к а т е р и н а. Готова ко всему, живу у моря я... Посланцем должен быть один из братьев Орловых, - это как пароль. Теперь, княгиня, вы подойдите к его величеству, разлучите как-нибудь его с его скрипкой, он уже полдня играет. И, кажется, испортил погоду. Сейчас прольется небесный фонтан.
Набегают тучи, небо темнеет, начинается дождь, публика разбегается.
 



« | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены