Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Вестник. Киносценарий.

 Экран монитора то у Софьи, то у Сомова.
СОФЬЯ. Сомов! Скажу прямо: переговорить с мамой по-настоящему не удается. Против обыкновения, она отмалчивается - то взмахнет рукой, то задумается... Кажется, она не совсем уверена, что хотела отказаться от ваших услуг дизайнера.
СОМОВ. Мне бесконечно приятно, что вы помните обо мне. Но зачем я вам?
СОФЬЯ. Зачем? Не знаю. Вероятно, просто для общения. Вы внушаете мне доверие.
СОМОВ. Это потому, что у нас нет общих дел, общих проблем, как у вас с Криницким.
СОФЬЯ. Причем тут Криницкий? Или это вопрос?

Этими фразами они обменялись в течение нескольких дней, пока не вышли друг на друга в один и тот же час ночи.
СОМОВ. Вопрос? Криницкий меня не интересует, как и вас.
СОФЬЯ. В известном смысле, да. Но он-то весьма интересуется мной.
Софья смеется собственной уловке вывести Сомова на чистую воду.
СОМОВ. Еще бы!
СОФЬЯ. А вы нет?
СОМОВ. О, боги!
СОФЬЯ. Что это значит?
Софья не успевает понять даже смысл своих вопросов.
СОМОВ. Не мое восклицание, а ваш вопрос? Что вы хотите знать? Влюблен ли я в вас?
СОФЬЯ. Не знаю. Нет.
СОМОВ. Нет?
СОФЬЯ. Да.
СОМОВ. Зачем это вам? Мы стоим на разных ступенях социальной лестницы, если вещи называть своими именами.
СОФЬЯ. Может быть, поэтому. Видите ли, в притязаниях моих сверстников, или того же Криницкого, мне все ясно. Это скорее отталкивает, чем привлекает.
СОМОВ. А у меня, увы, нет притязаний на вас. И это вас не устраивает?
СОФЬЯ. В каком-то смысле, да.
СОМОВ. В каком смысле?
СОФЬЯ. Здесь много чего можно сказать. Неужели вам я не нравлюсь?
Софья даже приосанивается.
СОМОВ. Очень нравитесь. Без балды.
Добавил он, чтобы снизить всплек эмоции.
Софья радостно смеется про себя и продолжает мысль:
СОФЬЯ. Вы одиноки.
СОМОВ. Одиночество человека - в порядке вещей. Я один на свете и давно, вы в семье, вы окружены подругами и поклонниками, но мы два сапога - пара, если среди ночи переговариваемся через интернет.
СОФЬЯ. Это потому, что вы мне нравитесь. Это так просто.
Софья, набирая текст, проговаривает его вслух: «Это так просто».
СОМОВ. Ничего себе просто! Я прямо обалдел. Хотя отрезвление тут и настигнет. Нравиться молодой девушке, обаятельной и деловитой, которая завтра станет генеральным директором известной фирмы, это не про нас.
СОФЬЯ. Не прибедняйтесь, пожалуйста.
СОМОВ. Нет, я беден, но прибедняться не стану ни перед кем во всей Вселенной.
СОФЬЯ. Прекрасно, Сомов! Приятно было пообщаться с вами вот таким образом. Как будто читаешь книгу на сон грядущий.
СОМОВ. Глядишь на часы. Пора. Прерываешь чтение на самом интересном месте. Спокойной ночи, друзья!
СОФЬЯ. Друзья?
СОМОВ. Вы и книга, которую мы читаем.
СОФЬЯ. Это роман?

Дача Левшиных. Софья откладывает книгу и усаживается за компьютер, прихорашиваясь. Крупный план - экран монитора то у Софьи, то у Сомова с их лицами, движением пальцев по клавиатуре, с глазами, которые сразу делают их привлекательными.
СОФЬЯ. Сомов! Я отыскала книгу Сергея Юрьевича... и взяла с собой на дачу. Ехала я в электричке и, знаете, зачиталась. Ведь я читала эту книгу, правда, давно, помнится, с интересом. Может быть, я одна и прочла у нас в семье, а мама с папой проявляли какое-то недовольство, узнавая факты из их жизни, мол, все не так было... Я же читала с удовольствием и однажды, собравшись принять ванну, взяла с собой книгу. Лежу в воде и читаю, забывая, где я нахожусь, и ненароком опустила книгу на живот, как если бы лежала на диване. Скандал! К счастью, книга не очень промокла, я тщательно высушила листы утюгом
.
Набор или чтение письма продолжается, а мы видим девушку с книгой в разном положении...
СОФЬЯ. Но у меня в руках другой экземпляр, чистый. Вот я читаю, сидя в вагоне, и еду, народу немного, день солнечный, и такое впечатление, что вокруг все преображено: и люди постарше - не садоводы-огородники с сумками и тележками, а дачники, предвкушая отдых на природе, веселы и беззаботны, и молодые лица сияют свежестью и красотой, под стать персонажам повестей и новелл Панина, - что это? Впрямь, как волшебство!

Приехала я на дачу, где всегда много дел, ведь я привыкла копаться в земле еще в ту пору, когда огород нас кормил, - представьте, благо никого, я одна - весь день, до одиннадцати часов ночи я читала, лежа на диване в веранде, повесть за повестью, не остановиться, - сколько в них жизни, трепетно-жгучей, волнующей, исполненной поэзии, что преображает все вокруг. А ведь события и переживания героев, ничем особо, казалось бы, примечательные, он описывает предельно просто и лаконично, но с волнением любви к жизни и красоте. И это волнение пронизывает и меня всю, в каких-то местах - до слез. Ничего подобного не испытывала еще я от чтения. Иногда от сущих пустяков я смеялась. Сентиментальности в нем нет, жизнь он видит в резких тонах и диссонансах, но если ныне всюду - и в жизни, и в романах - проступают всевозможные уродства, изнанка жизни, вышедшая на первый план, у него торжествует красота, высший миг жизни. В преодолении уродств и смерти - пафос этих повестей и новелл, столь простых с виду, незатейливых, как пушкинские повести Белкина.

Утром, поднявшись пораньше, я уж думала выйти к грядкам, но жарко мне показалось, и я сочла за благо улечься снова на диван и дочитать книгу. Я читала медленно, нередко некоторые фразы перечитывая чуть ли не вслух, смакуя неуловимый аромат поэзии. Мне кажется, это уникальный писатель. И его не печатают? Он пребывает в полной безвестности? Здесь, я думаю, какое-то недоразумение.

Сомов, получив такое послание, конечно, обрадовался за дядю, но не поверил Софье, не в ее искренности он усомнился, а беспристрастности.

СОМОВ. То, что вы обозначили, как какое-то недоразумение, занимает меня давно. Я готов согласиться, что это хорошая проза, но она не зацепляет... Ну, кто сегодня читает «Повести Белкина»?

СОФЬЯ. Сомов! Мы можем увидеться?
СОМОВ. Вступив в столь доверительные беседы, отказаться от встречи, когда нет никаких внешних причин для этого, кроме запрета вашей матери без всяких на то оснований и прав? Я буду рад увидеться с вами. Но куда это вас заведет?
СОФЬЯ. А вас?
СОМОВ. Мне-то бояться нечего. Ничего, кроме счастья видеть вас, впрочем, как и других молодых женщин, промелькнувших перед моим взором всего на миг, - а это лучше всего, потому что в следующий миг и под другим ракурсом они не столь прекрасны, - мне не угрожает. А вот вам лучше не связываться со мной.
СОФЬЯ. Вы не оставили мысль о самоубийстве?
Прямо спросила Софья, поскольку не могла придумать достаточно основательную причину отказываться от встреч с нею.
СОМОВ. Она со мною, как чувство смерти, которым веет от всей нашей жизни. Об убийствах и терактах сообщают, смакуя подробности, - а в России не происходят самоубийства? Ни одного сообщения. Женщина упала на рельсы в метро, - случайно? Да, было одно сообщение: юноша и девушка, предполагается, наркоманы, - с этим проблема как бы снимается, - бросились с крыши 12-ти этажного дома, проведя, очевидно, ночь на крыше, - скованные цепью наручника за руки друг друга... Что это было? Проводилось расследование? Глухо. Кто знает, может статься, это одно из тех событий, которое остается в памяти народа и человечества, как некий вещий знак? Сдается мне, это было нечто идентичное «Самоубийству влюбленных на острове небесных сетей». Есть такая пьеса. Я не читал. Видел у дяди, название зацепило... Прошу прощения, я злоупотребляю вашим доверием, что не к добру.
СОФЬЯ. Умонастроение ваше мне известно. В таком же состоянии, по сути, пребываю и я. Да не одна я, а вся молодежь, пусть внешне преуспевающая и жизнерадостная. Свобода увлекает, но она постоянно смыкается с насилием в различных его обличьях. Что делать? Приходится приспосабливаться к условиям, при каких вступаешь в жизнь. И, знаете, из всего, что вы мне наговорили сейчас, в моей душе сохраняется, как песня, как свет, одна ваша фраза: «Ничего, кроме счастья, видеть вас...» Это значит, счастье - это то, что нас связывает. Возможность счастья. Я не монахиня, слава Богу, и вы не монах, чтобы заранее отказываться от счастья - даже просто видеть.
СОМОВ. Я боюсь, что пожелаю всего счастья...
СОФЬЯ. Я дам его в пределах моих сил.
СОМОВ. Ну, вот, до чего договорились!
В досаде Сомов даже махнул на себя рукой.
СОФЬЯ. Что? Что?
Софья словно угадала его досаду, вместо выражения радости.
СОМОВ. Это для вас естественно. Для меня - ребячество.
СОФЬЯ. Хорошо, пусть так.
СОМОВ. Вы можете подъехать ко мне?
СОФЬЯ. Конечно. Но, может, лучше нам встретиться у Сергея Юрьевича? Я бывала у него в детстве. Помню, как интересно было в старинной квартире с картинами, как в Эрмитаже. Большой стол, заваленный книгами. Писатель.
СОМОВ. Какой он, к черту, писатель! Писатели давно выродились, в течение всего XX века ни в России, ни в мире не было великих писателей. Чехов и Лев Толстой - последние. Кстати, это его слова.

Квартира Панина. Они и встретились у Панина... Разговор на ту же тему продолжается, но высказывается уже Сергей Юрьевич...
СОФЬЯ. Как! Никого?
ПАНИН. Властителей дум. Никого. Теперь видно - никого. Шел процесс саморазрушения искусства и литературы, что называли модернизмом и постмодернизмом и т.п. Советская литература, как бы к ней ни относиться, как подросток и романтик, пыталась противостоять декадансу, но пришла, взрослея, к чернухе и порнухе. То же самое и в сфере мысли.
СОМОВ. Никого?
ПАНИН. Со второй половины XX века - никого. Все усилия человеческого интеллекта теперь направлены на развитие бытовой цивилизации, что ныне, как идеал, находят в США. Нет уже величайших порывов к построению нового мира, к покорению Космоса, а культивируется то, что сложилось еще в эпоху Возрождения, с отказом от гуманизма, с обращением к Богу. Человеческая популяция сочла за благо культивировать лишь животные инстинкты - с культом силы и богатства и, чего у животных нет, секса и насилия.

Петергоф. Андрей и Лера выходят из машины у дачи, в которой они переодевались к маскараду.
ЛЕРА. Здесь?
АНДРЕЙ. Вроде бы, да.
ЛЕРА. И я узнаю... Но в прошлый раз, приехав одна, вероятно, я заблудилась.

На даче никого, дверь однако не заперта... Как-то странно, как во сне бывает.
АНДРЕЙ (обойдя комнаты и наверху). Лера, мы здесь одни.
ЛЕРА (шепотом). Ты хочешь меня трахнуть?
АНДРЕЙ. Нет, любить! Любить сейчас, всегда, во веки веков.
ЛЕРА. Так серьезно? И хочешь возглавить фирму, которая ничего, кроме несчастья, не принесет нам?
АНДРЕЙ. Что делать, Лера? С волками жить - по-волчьи выть.
ЛЕРА.. То-то и оно.
АНДРЕЙ. Поговорим после.
ЛЕРА. Значит, все-таки ты хочешь меня трахнуть. И все дела? Скажи честно, и я отдамся. Я сама тебя хочу безумно.
АНДРЕЙ. Я люблю тебя, Лера, и хочу любить.
ЛЕРА. «Так искренно и нежно, как дай вам Бог любимой быть другим»?
АНДРЕЙ. Я не пойму, Лера, чего вы добиваетесь?
ЛЕРА. Это же ясно. Любви высокой, единственной. Но если это для нас недоступно, то минутного опьянения сексом.
АНДРЕЙ. Послушай, мне и то, и другое необходимы: хочу трахнуть тебя и любить вечно.
ЛЕРА. Кажется, я этого и добиваюсь!

Андрей подхватывает девушку и входит в комнату с широким диваном, с высокой спинкой, старинного образца. Здесь никого не было, но вдруг оказывается: там лежит человек с книгой в руках. Это Леонард.
ЛЕОНАРД. Простите! Кажется, я задремал и не слышал, как вы вошли. Впрочем, я могу исчезнуть.
АНДРЕЙ. Нет, мы исчезнем.
ЛЕОНАРД. Вы не можете исчезнуть, пока смерть не придет, а я могу.

Лера соскальзывает с рук Андрея на пол и со вниманием, в котором всегда вспыхивало восхищение, точно она видела в чужих глазах восхищение ею, смотрит на Леонарда, который не казался старше Андрея, как в роли великого князя и императора Петра III, но облик его проступал словно в патине времени, как старинные изваяния в бронзе или мраморе.
ЛЕРА. Ради Бога, не исчезайте! Мы приехали навестить вас.
ЛЕОНАРД (вскакивая на ноги). Хорошо, хорошо. Я все-таки помешал вам. А это не дело Эрота - мешать влюбленным, которых он сводит на счастье и на горе.
АНДРЕЙ. Почему на горе?
ЛЕОНАРД. За счастьем приходит горе разлуки и смерть. Уж такова участь человека на Земле, что бы там ни толковали о Рае, не говоря об Аде. Не кажется ли вам, что такое мироустройство изначально ущербно и несправедливо? Между тем как Космос являет вечную гармонию, подчиняющую первоначальные стихии - Хаос и Эрос.
ЛЕРА. Это миросозерцание греков классической эпохи, поколебленное уже в эпоху эллинизма, как христианское вероучение - в эпоху Просвещения. Ныне все рассыпается, даже научные представления о мироздании.
ЛЕОНАРД. Но изначальные формы человеческого мышления, каковы и есть мифы, вечны.
АНДРЕЙ. Как они могут быть вечны, если жизнь на Земле, однажды зародившаяся, не вечна?
ЛЕОНАРД. В просторах Вселенной, как семена звезд и галактик. Не лучше ли нам выйти на прогулку?

Наступает вечер с перистыми облаками над морем, освещенными предзакатными лучами солнца в разные тона, будто вещие знаки иных миров.
ЛЕРА. Конечно.
Она взглядывает на Андрея ободряющим взглядом: не унывай, я твоя, у нас все впереди!
Леонард окидывает женственную фигурку Леры в привычных для нее джинсовых брюках и кофточке.
ЛЕОНАРД. Можно вас попросить одеться в платье, в каком вы были на празднестве?
ЛЕРА. А оно здесь?
ЛЕОНАРД. Висит в шкафу.

Лера в маскарадном платье и маске идет впереди, а молодые люди сопровождают ее с двух сторон; время от времени она оказывалась рядом с Леонардом или с Андреем, и тут стали происходить странные для нее вещи.
Андрей, влюбленный и страстный, - ведь им помешали, если уж без обиняков, трахнуться со всем пылом юности, - норовил увести Леру в сторону, пусть Леонард, мол, побродит один, и она в жажде того же уже бежала с ним, приподнимая полы длинного платья, как вдруг с нею оказывался Леонард, который заговаривал с нею, предаваясь воспоминаниям об Эсте. Она была столь исключительной красоты, что ее на студенческом балу в Санкт-Петербурге в баснословные времена приняли за Психею, в чем, впрочем, не было ничего удивительного, потому что в то время была в ходу одна пьеса о странствиях Психеи по странам и столетиям в поисках идеала.
ЛЕРА. В поисках идеала? Романтика?
ЛЕОНАРД. Но самое удивительное заключалось в том, что Эста и была Психеей, как ныне узнаю я их в вас.
ЛЕРА. Я Эста? Я Психея?
ЛЕОНАРД. Психея - это несравненная красота, которой позавидовала сама богиня красоты и любви, Психея - это Вечная женственность, столь же земная, сколь и небесная первосущность жизни, - Эрот воплощает стремление к ней, к красоте, ибо только в красоте мы обретаем бессмертие.

Обходя ствол дерева, Лера разминулась с Леонардом и оказалась в объятиях Андрея. Вознесенная в какие-то дали и небеса, что проступали над морем, она внезапно оказывалась на земле, несмотря на страсть юноши и волнения любви во всем ее теле, бедная, как монахиня, нищая духом. Как странно!
АНДРЕЙ. Лера, что происходит?
ЛЕРА. Пока ничего.
АНДРЕЙ. В том, что он принимает тебя за Психею, какая тебе радость?
ЛЕРА. А в том, что ты меня принимаешь за Венеру, какая мне радость?
АНДРЕЙ. Здесь речь лишь о твоей красоте.
ЛЕРА. Телесной! А нужна еще душа. Как же мне не слушать Леонарда, когда он принимает меня за Психею, с ее несравненной красотой, которая и есть чистейшее воплощение ее души, по ее имени и сущности.
АНДРЕЙ. Ты готова поверить, что в России в твоем облике явилась Психея, странствующая по странам и столетиям в поисках идеала?
ЛЕРА. Это же сказка! Но, знаешь, к ней причастна моя душа, имя которой Психея. Леонард может рассказывать сказки, но сущность жизни проступает в них. Разве не так?

Леонард снова вышагивает рядом с Лерой.
ЛЕОНАРД. Это в пьесе, весьма незатейливой, Психея странствует в поисках идеала. Но что значит идеал? Совершенная личность? Справедливое мироустройство? Красота - драгоценного камня или цветка, произведения искусства или женщины, которая одна, как природа, способна к воссозданию жизни, - явлена в мире не случайно, она вносит меру, так и Психея явлена среди людей, чтобы вносить красоту в мир, погрязший в бесплодной и все более жестокой борьбе добра и зла.
ЛЕРА. Ну, это же мое кредо!
ЛЕОНАРД. А я ничего и не выдумываю, принимая вас за Психею.
ЛЕРА. Я знаю, иные принимают меня за мисс Вселенную, другие - за Венеру, а вы - за Психею... Это что-то новенькое. Что бы это могло означать?
Леонард выражает крайнее изумление, мол, я о том толкую.
ЛЕОНАРД. Психею и принимали люди за Венеру, сошедшую на землю. А стоит ей принять участие на конкурсе красоты, уж ясно, она предстанет мисс Вселенной.
ЛЕРА. Нет, нет, это все ваши фантазии, Леонард.
ЛЕОНАРД. Почему мои? Это фантазии самой природы, как цветок, бабочка или вы. Природа творит красоту недаром. Красота - это совершенное счастие бытия. К красоте ведут ступени, поначалу всех увлекает любовь к прекрасным телам, затем к прекрасным нравам, но есть высшая красота, прекрасное само по себе, но пока человечество уже не одно тысячелетие топчется на месте, увлекаясь до войн пресловутой борьбой добра и зла. Между тем как Психея с ее несравненной красотой, воплощающая Душу мира, это и есть воплощение высшей красоты, Вечная женственность, жизнетворящая гармония Космоса, божественная сущность бытия. Но прорыва к высшей красоте, как бывает в величайшие ренессансные эпохи, не выносит человеческая природа, привязанная к земле, где человек остается на уровне животных популяций, цивилизации львов, бобров или муравьев.
ЛЕРА. Разве не удивительны эти цивилизации? Тех же муравьев.
ЛЕОНАРД. Цивилизации муравьев различных видов миллиард лет. И чего они достигли? Мы заложники человеческой цивилизации, ныне под вывеской глобализации, которая, проповедуя свободу и демократию, культивирует, по сути, закон джунглей.
ЛЕРА (с отчаянием в голосе). И что же?
ЛЕОНАРД. Но ведь недаром человек выпрямился и обратил взор к звездам. Правда, ныне и высшие устремления человечества осмеяны и забыты, а перенесены в Космос те же бесконечные войны во имя добра и зла.
ЛЕРА. Земная цивилизация обречена?
ЛЕОНАРД. Во времени, конечно. Но, знаете, есть возможность воссоздать людей из света и расселить лучистое человечество во Вселенной.
АНДРЕЙ. Сказка!
ЛЕРА. А это возможно?
ЛЕОНАРД. А как вы воссозданы?
ЛЕРА. Тсс! (Указывая глазами на Андрея.). Вы узнали меня?
ЛЕОНАРД. Красота ваша из чисто природной осмыслилась и обрела совершенство. Вы ведь родом из Князе-Вяземского?

В облике Леры с ее классически тонкой красотой проступает Вера с ее свежей припухлостью щек, в глазах слезы умиленья и радости.
Андрей, к своему изумлению, узнает в ней подругу его матери в юности из фотографий той поры.
АНДРЕЙ (с усмешкой, про себя). Ведьма?! Все это не выдумки?

Закат над морем теперь сверкает в багровых красках. Вдали над водой вспыхивает золотистое сияние.
ЛЕРА. Что это? Корабль?
ЛЕОНАРД. Вы всходили на него?
ЛЕРА. Мне кажется, да! (Рассмеявшись, с улыбкой, полной восхищения.)  Но я думала, это мне приснилось.
ЛЕОНАРД. Чудесно! Это значит, вы в ауре Золотого парусника и можете всегда взойти на него, где бы он ни находился, лишь стоит унестись ввысь.
ЛЕРА. Как! Я умею летать?
ЛЕОНАРД. Как ваша душа. Золотой парусник - это воздушный корабль. Он приводнился у маленького островка на том берегу Финского залива, воспользовавшись громом и огнями фейерверка. Это удобный случай для сбора экипажа. Прощайте! (Взглядывая и на Андрея.) Мы встретимся непременно, если ваши души устремлены к звездам!

Вступая по воде, Леонард исчезает в золотистом сиянии воды и неба.
АНДРЕЙ. Что это все значит?
ЛЕРА. Я чуть не последовала за ним. (В испуге, словно избежала падения с головокружительной высоты, как бывает во сне.)  Но, верно, еще не время.
АНДРЕЙ. Вы последуете за ним?
ЛЕРА. А вы?
АНДРЕЙ. Никого не хочу знать, кроме вас, Лера.
ЛЕРА. И не хотите за мной последовать?

Санкт-Петербург. В машине, повернувшей с правой стороны на левую бульвара, Софья за рулем, рядом Сомов; за деревьями несется джип, который явно следовал за ними.
СОФЬЯ. За нами хвост.
СОМОВ. Я думал, это ваша охрана.
СОФЬЯ. Нет, это слежка.
СОМОВ. Поверните здесь. Заедем во двор.
СОФЬЯ. Вы здесь живете?
СОМОВ. В соседнем.
СОФЬЯ. Хорошо. А со слежкой я разберусь. (Звонит.)
Между тем машина въезжает во двор, старинный, с целой системой внутренних дворов. Джип показывается тоже.
СОФЬЯ. Михаил Михайлович, кто-то в джипе меня преследует. Вы в курсе?
КРИНИЦКИЙ. Это ваша охрана, Софья Львовна.
СОФЬЯ. А почему вы меня не предупредили?

Сомов, выйдя из машины, подходит к джипу, заглядывает в стекла. Это вызов, что весьма не нравится двум молодцам в джипе. Открываются настежь дверцы с обеих сторон, молодцы выскакивают и набрасываются на Сомова, который убегает от них как-то неловко, но в удобный миг неожиданно оказывает сопротивление.
СОФЬЯ. Мама! Останови Криницкого! Его люди бьют Сомова!

Мы видим Татьяну Николаевну с телефоном и Криницкого, она машет рукой на Криницкого, мол, прекрати. Криницкий звонит.
ЛЕВШИНА. А как ты оказалась с ним?
СОФЬЯ. Останови в сию минуту. Ты отвечаешь за его жизнь. Ты знаешь, что это значит? Я к ним иду. (Бросая мобильник, она выбегает из машины с сумочкой, в которой шарит рукой.)

Один из молодцов достает мобильник и машет рукой подельнику: стоп, довольно! - и смеется. Они поспешно садятся в джип и уезжают. Сомов несколько раз сбитый с ног поднимается, весьма довольный потасовкой.
СОФЬЯ. Вы как?
СОМОВ. В порядке.
СОФЬЯ. У вас кровь.
СОМОВ. Это из носа. Это у меня бывает.
СОФЬЯ. Идемте. Теперь уж я подвезу вас до дома и к вам зайду. А то все не решалась.

Квартира Сомова, весьма запущенная, но вся заставленная новейшей техникой. Экраны светятся, вместо освещения. Около полуночи, вздремнув немножко, они с усилием просыпаются. Софья собралась домой, чтобы мама не забеспокоилась. Она позвонила домой.
СОФЬЯ. Мама, я сейчас приеду. Не беспокойся.
ЛЕВШИНА. Ты плакала?
СОФЬЯ. Нет. Все в порядке. Лучше не бывает.
Она касается рукой Сомова - в знак любви и благодарности.
ЛЕВШИНА. Где ты?
СОФЬЯ. У Сомова. Пока. (Обращаясь к Сомову.)  Соврать не сумела. На твоих глазах, как какая-нибудь скверная девчонка. Но и афишировать наши отношения я бы не хотела, она непременно вмешается как-нибудь.
СОМОВ. Ты все красивей становишься. Ты очень похожа на Венеру Таврическую - и профиль, и все остальное, поразительно.
СОФЬЯ. Ах, как мне хочется снова все с себя скинуть и остаться у тебя на всю ночь.
СОМОВ. И мне.
СОФЬЯ. Правда?! Останусь!
СОМОВ. Нет. Роман наш должен быть тайным. Это в твоих интересах. И в моих тоже.
СОФЬЯ. Да, это всего интереснее, как переписка и диалог через интернет. Нет, больше! Это же не сравнить. Как упоительно с тобою целоваться! Это ни на что не похоже. Как это ты делаешь?
СОМОВ. Никак. Ты сама это делаешь, сладкое, упоительное, это все в тебе.
СОФЬЯ. Неужели?!
СОМОВ. Во всех твоих движениях проявляется пластика неги и наслаждения, целомудренная и стыдливо-откровенная, что, вероятно, заложено природой в женщине, во всех ее формах, во взгляде и телодвижениях.
СОФЬЯ. Нет, я никуда не хочу уходить.
Но Сомов, проявив благоразумие, выходит проводить Софью. Она распрощалась было с ним у машины, затем у входной двери внизу, но Сомов поднялся с нею до квартиры и даже вошел, чтобы поздороваться с Татьяной Николаевной; пожелав спокойной ночи, вышел. Это была пантомима.
Татьяна Николаевна и Софья, с удивлением переглянувшись, расходятся.

На кладбище на сороковой день съехались родные и близкие из знакомых и сослуживцев, не было телевидения, шел дождь, впрочем, и прояснивалось. Вместо кучи венков, на могиле стоял памятник из гранита с высеченным абрисом Льва Левшина, в ограде, с живыми цветами.
Софья и Андрей сопровождали мать, а всем, что нужно, как и с оградой, и с памятником, занимался Криницкий. Здесь был Панин с Катей, с которой он обходился, как влюбленный муж.
Софья все оглядывалась, невольно ожидая увидеть Сомова, чье присутствие она чувствовала, как присутствие отца, будто он, живой, где-то здесь у его могилы.
ЛЕВШИНА. Кого ты ищешь? Сомова?
Татьяна Николаевна держится спокойно, без слез.
СОФЬЯ. Нет. Он решил за благо не дразнить гусей.
ЛЕВШИНА. Гусей?
СОФЬЯ. Твоих охранников.
ЛЕВШИНА. Если он любит тебя, в чем я весьма сомневаюсь, ему придется найти общий язык со мной. Пусть приедет на дачу в субботу.
СОФЬЯ. Хорошо, мама.
Софья про себя вся торжествует.  

Квартира Левшиных. Софья, вместо телефонного звонка, снова прибегла к компьютеру.
СОФЬЯ. Сомов! У меня такое впечатление, что моя мысль о замужестве озадачила тебя. В чем дело? Ты не рад? Или ты меня не любишь?
Я огорчилась до слез, вообразив, что ты меня не любишь, но ты не остановил меня, обычно столь внимательный и чуткий, позволил мне уйти в слезах. Это жестоко. Это похоже на разрыв. И это все только потому, что я не представляю наших отношений вне замужества, вне семьи и детей. А все это тебе не нужно?!
СОМОВ. Милый друг! Ничего, кроме любви твоей. Ведь ничего лучше на свете я не знал! Но такое счастье недолговечно. Увы!
СОФЬЯ. Ты прощаешься со мной?
СОМОВ. Лучше бы мне на это решиться сейчас, чем пережить вновь то, что уже было. Только тогда жена моя, проведя три года на рынке в жару и холод, заболела и умерла, теперь - моя очередь? Зачем мне это повторение пройденного, когда вся жизнь в современной России - повторение пройденного с начала XX века, да навыворот?
Я прощаюсь с великой историей Российского государства, вне которой себя не мыслю. А это - как прощание с жизнью. Ты знаешь мое умонастроение. Я устал, издерган людьми и самим собой, а ты только вступаешь в жизнь.
СОФЬЯ. Сомов! Сомов! Пусть так. Не жизнь вокруг, не брак, но разве нас не связывает любовь?
СОМОВ. Эта чертова любовь, на которой все свихнулись, это всего лишь секс. Приятное и даже необходимое занятие, но если вдуматься, это же скотство и больше ничего.
СОФЬЯ. Сомов! Ты все думаешь об уходе из жизни? Разве ты не счастлив со мной?
СОМОВ. Особенно остро, когда я счастлив и люблю вас. Это было у меня в юности, острое ощущение смерти в лучшие мгновенья жизни. И это вернулось. Прости!

СОФЬЯ. Сомов! Если ты уйдешь из жизни, и я уйду.
СОМОВ. Это нелепо.
СОФЬЯ. Лучше, если хочешь, вместе.
СОМОВ. О, нет!
СОФЬЯ. Вместе в любви, вместе в смерти. Разве это не счастье?!
СОМОВ. Софья! Боюсь, мы с тобой сходим с ума. Остановимся.
СОФЬЯ. Хорошо. Остановимся на этом. Теперь мы скованы одной цепью.
Так, неожиданно чувство смерти сомкнулось с тем, чем они жили последнее время столь интенсивно, с любовью. Казалось, любовь привязывает их к жизни, в которой проступала, как скелет в рентгеновском снимке, смерть. Это отдавало безумием, что Сомова всегда пугало, как всякого рода ущербность, извращенья, наркомания, уродство.

Квартира Левшиных. Поутру, собираясь в Красное Село, Софья садится за компьютер.
«Сомов! Что я хотела тебе сказать? Ну, во-первых, я люблю тебя уж не знаю как. Это даже не по-женски, а что-то детское, словно мы с тобой дети. Или это предчувствие?
Во-вторых, все уже знают о наших отношениях. Фи! Не скажешь, о связи, нет, у нас совсем не то самое, любовь даже не звучит, этому нет названия, это, как сладостный сон...
Скорее бы объясниться нам с мамой, и тогда мы с тобой, хочешь ты жениться на мне или нет, поедем в Париж, во Флоренцию или еще куда, чтобы ты посмотрел на мир в яви, вылез из виртуальной реальности. Говорят, это, как наркотик, губит человека.
Я сейчас уезжаю в Красное Село. Приезжай пораньше. Я истоплю баньку. Софья».
Отправив послание, Софья не сразу выключила компьютер, чтобы выйти из дома. У нее теплилась надежда, что Сомов сразу получит ее письмо и отзовется. Так и случилось.
СОМОВ. Боже! Я поеду сейчас с тобой. Можно?
СОФЬЯ. Еще спрашивает!
Сомов понял, что Софья хочет обнародовать свои отношения с ним, и это будет нечто вроде помолвки. Уже ни о какой работе не могло быть и речи, и он выехал, к великой радости Софьи, вместе с нею. Шел сентябрь к концу с началом быстрого листопада.

Дача Левшиных. Андрей приехал на своей машине; ворота полуоткрыты, дом открыт, вероятно, в ожидании гостей. Но в доме никого. Он вышел из дома и взглянул в сторону баньки: из трубы явно вился теплый воздух.
АНДРЕЙ. Софья! Это я!
Андрей постучал в дверь, закрытую изнутри
Послышался какой-то шум, и тишина. Андрей вернулся в дом и на вешалке обнаружил кожаную куртку, уже изрядно изношенную.
АНДРЕЙ. Это же Сомова!

В баньке ходить обнаженной Софье было привычно, но внимание Сомова, с его наготой, ее смутило.
СОФЬЯ. Что? Что?
СОМОВ. Ты словно сошла с картины старых мастеров. При этом земная, живая! И тебя я могу любить. Ты предаешься мне. Нет, это сон. Так не бывает в жизни!
СОФЬЯ. Сомов! Это не сон. Я, земная, живая, какая есть, люблю тебя. Я не сплю. Но, кажется, меня клонит в сон. Никаких предосторожностей. Я хочу от тебя родить.
СОМОВ. Родить в красоте, как о том хлопочет Эрот, как говорит Леонард.
СОФЬЯ. Леонард! Кажется, я его вижу. Где мы?
СОМОВ. Где-то в вышине.
СОФЬЯ. На седьмом небе?
СОМОВ. Нет, мы угорели!
СОФЬЯ. Мы угорели от любви. Так хорошо.
СОМОВ. Лучше не бывает.
Испытывая смертную истому, они растянулись на полу, касаясь еще друг друга пальцами рук.

Во дворе залаяла и завыла собака. В это время уже подъехали  Панин с Катей, которых пригласила Софья, в помощь Сомову и себе. Татьяна Николаевна с Криницким сочли необходимым по дороге завернуть в универсам. Андрей где-то бродил.
Катя прислушалась у двери баньки и закричала:
КАТЯ. Сергей Юрьевич! Андрей!
Панин не без усилий высадил дверь, запахло газом; в предбаннике никого, только женские и мужские вещи, брошенные как попало. Внутри баньки на полу лежали два обнаженных тела; это были Софья и Сомов, казалось, они заснули, утомленные донельзя счастием любви и наслаждения.

Панин увел Катю, чтобы она не отравилась газом. Собака продолжала выть.
ПАНИН. Позвони в «Скорую». Беги! Звони!
КАТЯ. А ты?
ПАНИН. Перекрою газ.
КАТЯ. Это здесь.
Катя знала, где проходила труба в дом и в баньку снаружи с вентилями.
ПАНИН. Беги звони!
Перекрыв газ, Панин возвращается в баньку, уже достаточно проветренную в открытые настежь двери. Он пощупал пульс у Сомова, не решаясь дотронуться до Софьи. Вынести хотя бы в предбанник? Но, кажется, это уже не имело смысла. В предбаннике стоял шкаф, он достал простыни и прикрыл тела, но не с головой.
Пришла Катя, она глядела, ничего не видя от проступающих слез.
КАТЯ. Едва дозвонилась. Кажется, не скоро приедут. Они живы еще?
ПАНИН. У Сомова нет никаких признаков жизни. Проверь дыхание у Софьи.
Катя приложила ухо к груди подруги, стука ее сердца не услышала, теплая, нежная грудь, но без жизни. Катя залилась слезами. Панин увел ее, пусть банька проветривается. Он позвонил на мобильника Андрея, и тот отозвался.
ПАНИН. Андрей, ты где?
АНДРЕЙ. Я у ограды внизу. Возвращаюсь с прогулки.
ПАНИН. Андрей! Позвони матери. Она с Криницким поехала в универсам в Красном Селе.
АНДРЕЙ. Что случилось?
ПАНИН. Несчастье.
АНДРЕЙ. С сестрой?!
ПАНИН. Да. И с Сомовым.
АНДРЕЙ. Что случилось?
ПАНИН. Позвони матери и скажи, что пока сам толком ничего не знаешь. «Скорой» еще нет.

Андрей не успел переговорить с мамой, как позвонила Лера, словно в предчувствии несчастья.
АНДРЕЙ. Лера, я позвоню тебе позже, хорошо?
ЛЕРА. Что-то случилось?
АНДРЕЙ. А что?
ЛЕРА. Голос у тебя изменился.
АНДРЕЙ. Как?
ЛЕРА. Однотонный, без тембров и обертонов.
АНДРЕЙ. У нас несчастье. В баньке Софья с Сомовым угорели.
ЛЕРА. Можно, я приеду?
АНДРЕЙ. Хорошо. Буду рад.

ПАНИН. Андрей, загляни в компьютер Софьи. Последнее время она активно переписывалась с Сомовым.

Андрей сел к компьютеру, переписка, конечно, была зашифрована. Пароль?  Панин тут стоял. После ряда проб он набрал: Venus.
АНДРЕЙ. Есть! (Уступая свое место Сергею Юрьевмчу.) Посмотрите вы.
Панин поначалу не очень вчитывался, пока не промелькнули выделенные слова: «Самоубийство влюбленных на острове небесных сетей»
ПАНИН. Это название пьесы японского драматурга Тикамацу.
Продолжая просмотр, он еще раза два наткнулся на слово «самоубийство», и оно стало для него ключевым.

Андрей выходит из дома.
КАТЯ. Что в компьютере?
АНДРЕЙ (с удовлетворением). «Самоубийство влюбленных на острове небесных сетей».
КАТЯ. Что это значит?
АНДРЕЙ. Таково название пьесы японского драматурга Тикамацу. В переписке то и дело проступает тема ухода из жизни, о чем подумывал Сомов.
КАТЯ. А Софья?
АНДРЕЙ. И ее эта мысль занимала.
КАТЯ. Вздор!

Татьяна Николаевна с Криницким подъехала вскоре после «Скорой», врач которой констатировал смерть Софьи и Сомова, судя по внешним признакам, от отравления угарным газом, от природного газа человек, задыхаясь, старается спастись. В любом случае, все говорило о том, что это несчастный случай. Вызывать ли милицию?
Татьяна Николаевна сидела в предбаннике в глубоком раздумье. Она подняла голову лишь с появлением Андрея, и когда он подсел к ней, взяв его за руку, заплакала.
АНДРЕЙ. Мама, мама...
ЛЕВШИНА. Говорят, несчастный случай. Отравление угарным газом. Помнишь, однажды в сильный снегопад мы чуть не угорели?
АНДРЕЙ. Но даже дождя сегодня не было. Мама! Ты знаешь, они переписывались через интернет. Сергей Юрьевич просмотрел кое-что...
ЛЕВШИНА. Ну, что ты хочешь сказать?
АНДРЕЙ. Там тема самоубийства, как лейтмотив, звучит.
ЛЕВШИНА. Самоубийства? У Сомова?
АНДРЕЙ. У Софьи тоже.
ЛЕВШИНА. Чушь какая! У Сомова удивляться нечему. А Софья?!

Возникает Криницкий в дверях.
КРИНИЦКИЙ. «Скорая» собралась уехать. Врач говорит: «Трупы мы не возим». Однако не спешит с отъездом. Ясно, за плату они завернут и в морг.
ЛЕВШИНА. Но лучше дождаться милиции.
КРИНИЦКИЙ (в сторону). А милицию вызывали?
ЛЕВШИНА. Постой! Можешь представить, что это, возможно, самоубийство?
КРИНИЦКИЙ. Самоубийство влюбленных на острове небесных сетей!
ЛЕВШИНА. А это откуда взял?
КРИНИЦКИЙ. Не знаю. Слыхал.
Смешавшись, Криницкий отходит в сторону.
АНДРЕЙ. Мама, это название пьесы японского драматурга. Оно упоминается в переписке Софьи с Сомовым.
ЛЕВШИНА. Ну и что? Обсуждать можно о чем угодно. Но уходить из жизни, да вместе, для этого необходим очень веский повод. Ни у Сомова, ни у Софьи такого повода не могло быть. Свободные, влюбленные, - теперь это ясно, - зачем им идти на самоубийство? Это несчастный случай. Надо трубу проверить. Нет снега, нет дождя, а листопад? Да, ворона могла уронить что угодно.
АНДРЕЙ. Так просто? Значит, так просто кто-то мог совершить убийство?! Я сейчас, мама!
ЛЕВШИНА. Постой, дай мне твой мобильник. Впрочем, я телефона не помню.
АНДРЕЙ. Идем в дом.
ЛЕВШИНА. Нет, я здесь посижу. Принеси мою сумку.
АНДРЕЙ. Да, вот она здесь.
ЛЕВШИНА. Я позвоню следователю Березину. Как я не сообразила сразу! Возможно, это звенья одного дела.

Андрей входит в дом и находит Леру в комнате сестры у компьютера. Здесь Панин, а Катя бегала всюду, играя роль хозяйки, время от времени заливаясь слезами. На кухне у буфета стоял Криницкий. Он был уже изрядно пьян и продолжал пить, чего обычно себе не позволял. Время остановилось. Он то и дело глядел на свои часы, казалось, они остановились. На кухне висели часы, они будто стояли.
КРИНИЦКИЙ. Самоубийство влюбленных на острове небесных сетей. Каково?
ЛЕРА. Это целая повесть.
Лера вчитывалась в текст внимательно, чтобы не упустить нюансов переживаний и мыслей, не делая слово «самоубийство» ключевым. Кроме писем и диалога, были записи дневникового характера, как вдруг появился диалог нынешнего дня...
ЛЕРА. Друзья, никто из них не думал уже об уходе из жизни.
АНДРЕЙ. Это несчастный случай. Мы однажды чуть не угорели в баньке в сильный снегопад, забивши трубу.
ПАНИН. Или убийство.

«Скорая» уехала. Татьяна Николаевна, переговорив с Березиным и оставив в баньке все так, как было, вошла в дом. Андрей прошел к ней и высказал на основании последних записей новые предположения.
ЛЕВШИНА. Да, конечно. И кто-то, как вы, заглядывал в компьютер. Кто? Катя, где Криницкий?
КАТЯ. В буфете.
ЛЕВШИНА. Скажи ему, я жду его в гостиной. (Вполголоса,  сыну.) Включи камеру и не показывайся. Пусть никто не входит сюда. За меня не бойся.

КАТЯ (глядя с ужасом). Михаил Михайлович, Татьяна Николаевна хочет вас видеть. Она в гостиной.
Татьяна Николаевна усаживается за стол у лестницы наверх; Криницкий показывается лицом к видеокамере, которую установил наверху Андрей, а сам следил по монитору в соседней комнате. У Криницкого вид полного отчаяния, но, возможно, он так изображал сочувствие.
КРИНИЦКИЙ (интимно). Ну, как ты?
ЛЕВШИНА. А как вы думаете?
КРИНИЦКИЙ. Вы?!
ЛЕВШИНА. Я всегда была с вами на «вы», Михаил Михайлович. Что, не замечали?
КРИНИЦКИЙ. Я из сочувствия к вам, Татьяна Николаевна.

Криницкий тотчас догадался, что разговор официальным тоном затеян с умыслом и огляделся.
Татьяна Николаевна вынула руку из-под стола, в ней пистолет, который, впрочем, не удивил, не напугал Криницкого, вероятно, он знал, что у нее в столе лежит пистолет, возможно, приобретенный им самим, по ее просьбе, в целях безопасности. Так подумал Андрей. Лера стояла за его спиной.
КРИНИЦКИЙ (усмехнувшись, свысока). Чего же ты добиваешься?
ЛЕВШИНА. Откуда ты взял выражение «самоубийство влюбленных на острове небесных сетей»?
КРИНИЦКИЙ. Не помню.
ЛЕВШИНА. Ты попугай?
Татьяна Николаевна подняла руку с пистолетом.
КРИНИЦКИЙ. Черт! Из компьютера Софьи. В целях безопасности я имею право проверять работу всех систем в вашей квартире и в офисе фирмы.
ЛЕВШИНА. Это самоубийство?
КРИНИЦКИЙ. Похоже на то.
ЛЕВШИНА. Почему же ты не предупредил меня и не предотвратил несчастье? Уже за это тебя можно отдать под суд. Но тебя либо оправдают, либо дадут малый срок, да и то условно. А по мне ты достоин смерти!
Татьяна Николаевна вскрикивает, и раздается выстрел.
Лера бросается к двери, Андрей удерживает ее за руку.
КРИНИЦКИЙ. Черт! Черт!
ЛЕВШИНА. Я выстрелю в тебя, не сомневайся. Из переписки Софьи с Сомовым отнюдь не выходит, что они так уж жаждали уйти из жизни. Но ты решил им помочь.
Раздается еще один выстрел.
Лера снова рванула было к двери, Андрей удержал ее на этот раз обеими руками за плечи.
КРИНИЦКИЙ. Нет!
ЛЕВШИНА. Да! Без твоего участия никто бы не устроил все это так просто.
КРИНИЦКИЙ. Нет!
Он отходит от стола и опускается в кресло у камина.
ЛЕВШИНА. Это означает, что и к убийству Левшина причастен ты. Я вызвала Березина. Он будет здесь с минуты на минуту.
В третий раз раздается выстрел.

ЛЕРА. Я ухожу. Отпусти меня.
Во взгляде Леры, столь восхитительном и милом, проступила повелительная жесткость, и Андрей невольно отпустил ее.
АНДРЕЙ. Вы вольны уйти, но вмешиваться - нет.
КРИНИЦКИЙ. Ты стреляла в меня!
Он вскакивает на ноги, решив, очевидно, бежать.
ЛЕВШИНА. Сядь! На этот раз попаду.
КРИНИЦКИЙ. Ладно. Ладно. Дождемся Березина. Я ему все расскажу.

Лера осталась. Вмешиваться в самом деле она не имела никакого права, но было ей безумно грустно. В Татьяне Николаевне с ее полным ухоженным лицом, на котором даже горе еще не отразилось, она не могла узнать Тани из ее юности, нежно-трепетное, пленительное создание. О, боги! Как жалка участь смертных!

ЛЕВШИНА. Сейчас! Иначе к его приезду ты будешь истекать кровью.
КРИНИЦКИЙ. Анна!
ЛЕВШИНА. Опять Анна?!
КРИНИЦКИЙ. Чтобы вывести ее на чистую воду, я проговорился, повторяя, как попугай, фразу о самоубийстве влюбленных на острове небесных сетей. Это все. Я не думал, что они так скоро сработают.
ЛЕВШИНА. Кто они?
КРИНИЦКИЙ. Те, кто стоит за Анной. Теперь уже совершенно ясно, что она причастна к убийству Левшина.
ЛЕВШИНА. Идиот! Негодяй! Мерзавец!

Раздаются два выстрела. На левом плече Криницкого проступает кровь.
КРИНИЦКИЙ. Да, ты убьешь меня. Разве станет тебе легче?
ЛЕВШИНА.Ты подставил Софью с Сомовым ради того, чтобы спасти свою шкуру?!
Щелчок.

В гостиную входит мужчина высокого роста, стройный, в очках.
ЛЕРА. Это Березин!
Лера знала всех, к изумлению Андрея.
ЛЕВШИНА. Для контрольного выстрела не хватило пули.
С удовлетворением произнесла Татьяна Николаевна и замолкла с отсутствующим выражением на лице.

Врач перевязал рану Криницкому, затем начались следственные действия: осмотр тел, фотоснимки, - к ним присовокупили дискету с перепиской Софьи и Сомова и видеозапись, сделанную Андреем по поручению матери. Березин больше обращался к Лере, чем к Андрею. Один из оперативников, поднявшись на крышу баньки, осмотрел трубу, железную, небольшого диаметра, без козырька, слегка закопченную, со следами копоти на шифере. По всему, трубу прикрыли чем-то сверху, что легко можно было сделать снизу, с земли, взяв, скажем, длинный шест.
БЕРЕЗИН. Банька не под видеонаблюдением?
АНДРЕЙ. Да. Но видеонаблюдение могли и отключить.
КРИНИЦКИЙ. Конечно, могли. Но оно автоматически включается вновь. Все предусмотрено.
АНДРЕЙ. Как?!
Андрей, вообще всегда с румянцем, густо покраснеет.
ПАНИН. Боже!
Панина осенила нелепая мысль, как и других.
ЛЕВШИНА. Ты?
Татьяна Николаевна спросила тихо.
АНДРЕЙ (смеется сквозь слезы). Я хотел лишь подшучить над ними! Они могли учуять запах газа и открыть двери... Если они этого не сделали, в чем моя вина? Я лишь хотел посмеяться...

Пришла машина, на которой увезли тела Софьи и Сомова в морг. Попрощавшись с ними до похорон, Татьяна Николаевна слегла.  На Леру она не обратила внимания, та и была рада, ибо новые волнения ей ни к чему. Сергей Юрьевич, Катя и Лера остались в доме. Андрея и Криницкого Березин увез с собой.

На экране монитора обозначилась почта. Это было видеопослание.
Заснеженные вершины гор с сияющим, как алмаз, озером, далеким и уже близким, с прозрачной водой у песка и россыпи гальки, сверкающей, как драгоценные каменья, по склону холма и на лужайке цветы с благоуханием весны...
ПАНИН. Это от Леонарда.
ЛЕОНАРД. Страна света.
Прозвучал голос Леонарда, будто это эхо донесло.

У воды павильон, точь-в-точь такой, что стоит у озера в Екатерининском парке в Царском Селе. Там, на лужайке, еще совсем юная, лет пятнадцати, девушка, а рядом с нею юноша, в которых Панин узнает Софью и Сомова. Они оглядывают павильон, узнавая его с изумлением.
ЛЕОНАРД. Да, это Софья и Сомов, воссозданные в лучшую пору их жизни и обретшие бессмертие. Они взойдут на корабль, который вознесется в страну света. Мы с вами еще встретимся, если ваши души устремлены к звездам.

Золотой парусник и возник, весь сияющий, из чистого золота, с золотыми парусами, не на воде, а высоко в поднебесье, как парусник на кончике шпиля Адмиралтейства.
И вдруг все исчезло.
КАТЯ. Сказка!
ПАНИН. А что же бывает прекраснее, чем сказка?
ЛЕРА. Прекраснее сказки бывает жизнь в ее высшие мгновенья. Мне пора. Сергей Юрьевич, вы так меня и не узнали? Я бывала у вас на Петроградской стороне при Ксении Павловне вместе с юной Таней.
ПАНИН. Вера?
ЛЕРА. Она самая.
ПАНИН. Узнаю... Только прекраснее во сто крат. Вы в самом деле воссозданы из света?
ЛЕРА. Прощайте, друзья! Я взойду на Золотой парусник, который приводнится, как я понимаю, на озере в Царском Селе. Мы встретимся, если ваши души устремлены к звездам.
Лера открывает окно в веранде. В закатных небесах ослепительно просиял сноп света, в сиянии которого Лера, протягивая руки вперед, уносится ввысь.

©  Петр Киле      2007 г.



« | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены