Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Демон летящий. Киносценарий.

 1. Некто невидимый проносится над Землей с проступающими с высоты облаков морем и берегами, словно во времени возникающими видами древних городов и кораблей с парусами и тут же современных, с пароходами, рубежа XIX - XX веков.
Виды Венеции сменяются долиной Днепра и видами Киева в золотых лучах заката, с быстрым снижением до верхушек деревьев на уровне которых, очевидно, на холме стоит небольшой каменный дом в три этажа с окнами мансард на крыше.

Одно из окон распахивается настежь, и там появляется Михаил Врубель, молодой художник, в засаленном сюртуке и потертых панталонах, он отшатывается, как если бы на него налетела птица или свет ослепил глаза. Он отходит в угол, где стоит кровать, и падает на нее навзничь, прижав ладони к глазам. В его позе угадывается предчувствие несчастья, не ослеп ли он?

Врубель с закрытыми глазами видит под собой долину Днепра, холмы и маковки Кирилловской церкви, и там высоко на холме, с ласточками, пролетающими внизу над водой, юный художник пишет этюд, совсем еще отрок. Перед ним многоверстные дали... Тишина летнего вечера, ни души, кроме ласточек с их стремительными полетами и пересвистом.
Вдруг он оглядывается, почувствовав устремленный на него взгляд, и удивление проступает на его лице.

На фоне незатейливых холмов Кирилловского стоит белокурый, почти белый блондин, с очень характерной головой, маленькие усики тоже почти белые. Невысокого роста, стройного сложения, одет, как ни странно, в черный бархатный костюм, в чулках, коротких панталонах и штиблетах.
Это же молодой венецианец с картины Тинторетто или Тициана,  в синеве колоссального купола киевского неба, словно сошел оттуда, из далей времен и пространств. Он наклоняется, смотрит пристально и заговаривает по-русски.

ВРУБЕЛЬ. А где же у вас первый план? Это вот, эти копны сена? Да ведь до них несколько верст!
ОТРОК (про себя). Почти что семь...
ВРУБЕЛЬ.Так нельзя писать, это вы делаете вздор - изучать природу надо начинать от листка, от деталей, а не брать, как вы, всякую всячину и пичкать на ничтожном клочке - это какая-то энциклопедия, а не живопись.
ОТРОК. Это же этюд...
ВРУБЕЛЬ. Вы не сердитесь, я это потому сказал, что вижу вашу ошибку.

Юный художник молчит, весьма задетый замечаниями незнакомца, тот исчезает.
ОТРОК Это же этюд. А он так серьезно. Уж не унесся ли в свою Венецию?

И мы действительно видим Врубеля, правда, в современном костюме в Венеции, со сменой видов, и в его мастерской, где он пишет письмо сестре.
ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Перелистываю свою Венецию (в которой сижу безвыездно, потому что заказ на тяжелых цинковых досках, с которыми не раскатишься), как полезную специальную книгу, а не как поэтический вымысел. Что нахожу в ней - то интересно только моей палитре.

Мелькают картины Джованни Беллини и мозаики Сан-Марко...
ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Но здесь, в Италии, можно учиться, а творить - только на родной почве, потому что творить - значит чувствовать, а чувствовать - значит «забыть, что ты художник, и обрадоваться тому, что ты прежде всего человек».
 
Долина Днепра, холмы и маковки Кирилловской церкви, куда словно входит Врубель, перед ним алтарные образы - Иисус Христос, Богоматерь с младенцем и два святых... Невероятно, неужели это его создания?!
ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Я учился в Академии художеств, и учиться там мне нравилось, но надо было подрабатывать в качестве учителя латинского языка или чуть ли не гувернера, жить в чужих семьях, пусть ко мне хорошо относились, как вдруг представилась возможность принять участие в реставрационных работах в Кирилловской церкви, древней, XII века, с предложением написать четыре алтарных образа за 1200 рублей. Я без колебаний оставил Академию художеств, как, впрочем, вскоре оставили ее по разным причинам и мои друзья Дервиз и Серов, и уехал в Киев.

Дача Адриана Викторовича Прахова, руководителя реставрационных работ, профессора Петербургского университета, который жил в это время в Киеве. На террасе Эмилия Львовна, мать троих детей, 32-35 лет, возится с младшей дочерью, ей год или больше, а старшие девочка и мальчик лишь прибегают, чтобы взглянуть, что делает Врубель, которому 27-29 лет. Он рисует на листе ватмана, который вдруг переворачивает, и возникает новый рисунок с молодой женщины. У нее глаза василькового цвета, припухлые губы, у нее вид светской дамы с лицом странницы, что подчеркивается художником и перейдет на икону.
Входит Адриан Викторович, ему около 40, бородат, весь движение и мысль. Эмилия Львовна не позировала, да и некогда, но устремленный на нее взгляд молодого художника завораживал ее, и она, тоже поминутно взглядывая на него, невольно помогала ему, усаживаясь с ребенком на коленях.
ПРАХОВ. Вы заняты?
ПРАХОВА. Чем это? Я - как всегда... Впрочем, и Михаил Александрович - как всегда...
ПРАХОВ (взглянув на рисунок). Михаил Александрович, вам штудировать византийскую живопись лучше там, где сохранились ее образцы, - в Венеции.
ВРУБЕЛЬ. Хорошо бы...
ПРАХОВ. Так, поезжайте! Только не отвлекайтесь на венецианок. Прихватите цинковые доски, чтобы привезти готовые иконы.
ВРУБЕЛЬ (вскакивая на ноги). Невероятно, Адриан Викторович! Эта мысль мелькала у меня в голове, да много чего там вспыхивает, как зарницы на вечернем небосклоне.
Он собирает свой ящик с красками и кистями; ватман с рисунком, обыкновенно им оставляемый где попало, мальчик Коля подбирает.

ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Так, волей судьбы, я окунулся не просто в Древнюю Русь, расчищая фрески XII века и дописывая росписи, но и в эпоху Возрождения в Италии, Раннего Возрождения, времени Джованни Беллини, что предопределили и цинковые доски, с которыми не раскатишься; около полугода вдохновенного труда, - я спешил с возвращением в Россию, ясно почему, - и вернулся в Киев с четырьмя иконами, никто не догадался, ренессансной техники или поэтики, когда Мадонна с младенцем представляет не что иное, как портрет молодой женщины, в данном случае, моей пассии, а младенец у нее - это портрет ее младшей дочери. Изображения Иисуса Христа и двух святых - это какая-то связь с Древней Русью. Я не просто окунулся в эпоху Возрождения в Италии, а обнаружил ее черты в России, о чем яснее ясного говорила моя «Богоматерь с младенцем», ренессансный шедевр русского художника.

Дача Прахова. Врубель по возвращении из Венеции сам не свой...

ПРАХОВА. Вы слишком о себе много думаете...
ВРУБЕЛЬ. Вы правы... Но мне приходится много думать о себе, о моей душе, это материал, из которого рождается «Богоматерь с младенцем» или «Восточная сказка»... Когда женщина вынашивает ребенка, вы это знаете, разве она не думает о нем и о себе, поскольку они составляют единое, которое разделяется с рождением его... У художника та же задача и цель - родить нечто более совершенное и прекрасное, чем он сам... Вот и приходится работать над собой, а не просто красками на холсте, чтобы родить прекрасное...
ПРАХОВА. Зачем Богородицу писали с меня? (Вдруг рассмеявшись.) Если на то пошло, я понятия не имею о непорочном зачатии...
ВРУБЕЛЬ. А с кого же мне было писать? Мне несказанно повезло. У вас, хотя вы светская дама, лицо странницы. На Руси у Богоматери и должно быть такое лицо... Я помнил о вас... Со мною была ваша фотография... Стоило мне взглянуть на нее, я переносился в края родные... Ваше изображение оживало воочию...
ПРАХОВА. Остановитесь, Михаил Александрович... У нас все двери настежь, и ваш голос разносится по всему дому.
ВРУБЕЛЬ. Что же с того? Ни для кого не секрет моя влюбленность в вас, даже дети ваши посмеиваются надо мной, вполне разделяя мои чувства. Ведь и они любят вас.
ПРАХОВА. Остановитесь.
ВРУБЕЛЬ. Хорошо, хорошо. Я могу сказать иначе. Мадонна Леонардо или Рафаэля, вы знаете, это всегда портрет. Чей портрет - тоже известно. Однако они выдают его за Богоматерь и всем это ясно.
ПРАХОВА. Что ясно?
ВРУБЕЛЬ. Что это Богоматерь и портрет молодой женщины, может быть, возлюбленной художника.
ПРАХОВА. Кощунство!
ВРУБЕЛЬ. Для странницы - да, но для светской дамы, сведущей в искусстве, весьма даже любопытно, при этом дистанция между библейской историей и жизнью современной исчезает, все происходит сегодня и всегда. Это и есть Ренессанс.
ПРАХОВА. Ренессанс - в Италии...
ВРУБЕЛЬ. Кто знает, может, в этой иконе увидят тоже Ренессанс.
ПРАХОВА. Вам стоит одеться в бархатный костюм венецианца с картины Тициана, как воображение переносит вас в эпоху Возрождения... Кстати, где он?
ВРУБЕЛЬ. Для меня это был отнюдь не маскарадный костюм, теперь ясно почему. Я и жил в эпоху Возрождения - как в Италии, так и в России. Временного разрыва нет. Ренессансному художнику естественно чувствовать себя, что он жил во все века, или живет во времени и в пространстве, когда минувшее смыкается с текущей действительностью. Но люди этого не понимают, кажется, даже знаток искусств Адриан Викторович Прахов. В Богородице Врубеля все узнают его жену. Это ли не объяснение в любви и кощунство?
ПРАХОВА (снижая голос до страстного шепота, может быть, не без лукавства). Ваши чувства я знаю. Поначалу мне просто было весело, как, слушая речи Адриана Викторовича об искусстве, вы все более влюблялись в меня, словно он восторгался именно мной. Но теперь я боюсь вас.
ВРУБЕЛЬ. Меня?! Вы?!
ПРАХОВА. Тихий и деликатный, каким вы явились у нас, благодарный за наше гостеприимство, теперь все чаще вы беспокойны, словно бес вселился в вас. Вы разыгрываете из себя Гамлета, впадающего в безумие.
ВРУБЕЛЬ. Я не разыгрываю из себя Гамлета, просто его образ прояснился для меня до полной очевидности. Будут деньги, я арендую театр и поставлю «Гамлета» Шекспира...
ПРАХОВА. И сами сыграете роль Гамлета? Как хотите, Михаил Александрович, это ребячество, как и бархатный костюм венецианца XVI века. Кстати, где он?
ВРУБЕЛЬ. Заложил и не успел выкупить.

Там же, в другое время.
ВРУБЕЛЬ. Что, Адриан Викторович снова уехал? Куда? В Петербург? В Москву?
ПРАХОВА. Подальше. На Ближний Восток. Разве он не говорил вам?
ВРУБЕЛЬ. Нет. Вы знаете, между нами кошка пробежала.
ПРАХОВА. Это я?! Михаил Александрович, вы деликатный, порядочный человек, вы прекрасно знаете, что я повода не подавала, вас не обольщала; а если кто в меня влюбляется, не моя вина.
ВРУБЕЛЬ. Что вы подумали? Конечно! Кошка - метафора. Кошка - ревность.
ПРАХОВА. Да, не ревновал он меня к вам. Повода я не подавала, а ваша влюбленность - это ему понятно. Другое дело, зависть. Ведь и он мечтал стать художником, да зрение не позволило.
ВРУБЕЛЬ. Я об этом и говорю. Но как в том признаться. А проявить ревность в его положении естественно. Он отправляет меня в Венецию, за что я буду вечно благодарен ему. Не в церкви XII века же мне было завершать свои ученические годы.
ПРАХОВА. Это прекрасно, что вы на него не обижаетесь.
ВРУБЕЛЬ. Нет, конечно. Однако для главных работ по росписи Владимировского собора, где я мог развернуться и один, он пригласил Виктора Васнецова и Михаила Нестерова, что куда ни шло, еще двух известных польских художников, - я обошелся бы во сто раз дешевле, зато расписал новый собор, как им не снилось.
ПРАХОВА. Адриан Викторович и опасался этого.
ВРУБЕЛЬ. Чего? Что я напишу лучше, чем они?
ПРАХОВА. Да, лучше, только комиссия не примет, поскольку ваши работы будут слишком отличаться от работ других.
ВРУБЕЛЬ. Я бы один за всех справился!
ПРАХОВА. Не сомневаюсь. Только на это потребовались бы годы и годы. Охота вам замуровать себя в соборе в лучшие годы жизни.
ВРУБЕЛЬ. В самом деле! Я люблю вас!
ПРАХОВА. Тсс! С этим вы опоздали. А теперь и икона между нами. Вы сами превратили меня из светской дамы, в меру легкомысленной, в странницу... и в Богоматерь.
ВРУБЕЛЬ. Вы смеетесь? (В отчаянии бросается вон.)

Художник видит себя в комнатке без мебели, только кровать и два табурета; на одном он сидит, на другом на доске лист ватмана с эскизом картины «Восточная сказка», а на стене, где ничего нет, он видит не менее чудесную картину «Девочка на фоне персидского ковра» с изображением дочки ростовщика в драгоценностях ссудной кассы, куда он давно отнес все, что можно заложить, включая бархатный костюм венецианца эпохи Возрождения, сшитый по его рисункам, отнюдь не для маскарада, хотя мог сойти за маскарадный, что вызывало смех у публики, когда он в нем щеголял по бульварам Киева, что не имело значения, как понять ей, сколь восхитительно чувствовать себя представителем Ренессанса.
ВРУБЕЛЬ. Ребячество, конечно, зато весело, как в праздник. Дух Ренессанса коснулся души моей и зрения, когда уже не вера, а миф прельщает, как самая жизнь в вечности. Что делать? В душе сияла не вера, а красота во всех ее проявлениях, в тех же цветах. Я писал сестре: «Рисую и пишу изо всех сил Христа, а между тем, вероятно, оттого, что вдали от семьи, - вся религиозная обрядность, включая и Христово Воскресение, мне даже досадны, до того чужды». Искусство - вот наша религия; а впрочем, кто знает, может, еще придется умилиться. Мой девиз: «Il vera nel bella» (Истина в красоте)».

Дача Праховых. В гостиной Прахова и Врубель. Он достает из большой папки лист ватмана - акварель «Восточная сказка».
ВРУБЕЛЬ. Это эскиз картины.
ПРАХОВА (рассматривая с восхищением). Эскиз? Да, эта акварель самоценна! Картина вряд ли будет лучше при вашей страсти переписывать.
ВРУБЕЛЬ. Вам нравится? Я не придумаю ничего лучше, как подарить ее вам.
ПРАХОВА (вспыхивая от радости и в то же время возвращая акварель). Нет, нет, я не могу принять такой подарок...
ВРУБЕЛЬ. Не можете?
ПРАХОВА. Когда вы у нас забываете наброски, мы подбираем... Это для нас как ваши подарки. А эта вещь слишком значительна. Предложите Терещенко, он с радостью купит.
ВРУБЕЛЬ. Но я хочу ее подарить вам.
ПРАХОВА. Это как дорогой перстень, которого я не могла бы принять ни от кого, тем более от вас...
ВРУБЕЛЬ. Это всего лишь эскиз!
ПРАХОВА. Нет.
ВРУБЕЛЬ (вспыхивая весь). Ах, вы не хотите! (Рвет лист на части, бросает их на пол и выбегает вон.)
ПРАХОВА (подбирая обрывки акварели). Сумашедший!

Мансарда Врубеля. Впотьмах у окна сидит художник.
ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. У «Восточной сказки» были и другие эпизоды, с явлением там Демона, как в поэме Лермонтова, только не в горах Кавказа, а на Ближнем Востоке, ведь он в череде веков не один раз загорался любовью к красоте земных женщин, или те увлекались им, если им случалось повстречать его, как во сне, в яви...

И вот что привиделось ему, словно эта история произошла с ним. Он унесся за моря и горы, в увлечении свободным полетом поднимаясь до звезд, откуда, с неизмеримой высоты, сам сиял, как звезда, ярчайшая на заре, и пастухи называли его Денницей; а когда он однажды сошел на землю и бродил среди развалин греческого города, а неподалеку вырос другой город, весьма причудливый, где восточная роскошь во дворцах соседствовала с нищетою улочек, как оазис среди пустыни, его заметила царская дочь, пришедшая полюбоваться на море и развалины некогда прекрасного города.

Его взгляд поразил ее, и она в испуге почувствовала такое волнение, какого никогда доселе не испытывала, и одна из прислужниц, гречанка, смеясь, приняла его за самого Эрота, сына Афродиты.
ПРИНЦЕССА. Кто это? Его взор пронзил мое сердце великим страхом и сладостным волнением. Он похож на богов, изваяния которых, сброшенные наземь, всюду здесь лежат, без рук, без ног, без головы, напоминая о красоте тела, выставленной напоказ, что у нас принимают за бесстыдство, а мне нравится. Пусть подойдет поближе. Я хочу его разглядеть.
ПРИСЛУЖНИЦЫ. Да он едва одет! Ему нельзя подходить к нам, стража схватит его и оторвет ему голову.
ПРИНЦЕССА. Дайте знак ему спрятаться! А на заре приведите его ко мне.

Прислужницы, из молодых, словно заигравшись, пробегают по верхним ступеням амфитеатра мимо чужестранца.
ПРИСЛУЖНИЦЫ. Чужеземец странный! Ты приглянулся госпоже. Остерегайся стражников. Как тебя зовут? Войди в город на заре, когда откроют ворота для крестьян и торговцев. Оденься, как они. Мы отыщем тебя.
ПРИНЦЕССА. Как его зовут?
ГРЕЧАНКА. Он не сказал. Он лишь усмехнулся. Боюсь, он из демонов. А поскольку здесь речь о любви, это явно Эрот.
ПРИНЦЕССА. Эрот? Странное имя.
ГРЕЧАНКА. Так звали сына Афродиты, богини любви и красоты.
ПРИНЦЕССА. Он сын богини? Если я светла, то, как лотос на солнце, а он, светоносный, излучает свет. Мои предки поклонялись свету. До зари мне не сомкнуть глаз. Вот что я придумала. Стражники принимают его, очевидно, за нищего, что живет в этих развалинах, и не обращают на него внимания. Вы можете проявить милосердие и одарить его кое-какой одеждой. На всех на вас много чего лишнего.
ПРИСЛУЖНИЦЫ. Да, только у нас все женское, госпожа! А он как-никак юноша! Как бы не обиделся. И тогда мы не увидим его больше.
ПРИНЦЕССА. Накиньте на него женские одежды, как сети, и не упустите. Мы возвратимся во дворец с ним.
ПРИСЛУЖНИЦЫ. О, госпожа! Это опасно! Игра с огнем.
ПРИНЦЕССА. Игра со светом.

Врубель словно просыпается и глядит вдаль со сосредоточенным вниманием. У него вид Гамлета и вместе с тем Демона, каким он явится позже и каким предстает в просвете бытия из дали времен.

Прислужницы запричитали, срывая с отчаянием с себя покрывала, как вдруг со смехом побежали в сторону юноши, который благоразумно стоял в тени крупного блока черного камня, чтобы стражникам не попадаться на глаза лишний раз. Тут его окружают прислужницы и в одно мгновение преображают из стройного юноши в женщину, будто он одна из них.
ПРИСЛУЖНИЦЫ. Мы поняли, тебя зовут Эрот. А пока, так угодно госпоже, ты пойдешь с нами и будешь одной из нас.
ДЕМОН. Меня зовут Эрот? Хорошо, пусть так. А как зовут вашу госпожу?
ПРИСЛУЖНИЦЫ. Ты в самом деле чужестранец, если не знаешь, как зовут царскую дочь. И хорошо! А то, чего доброго, ославишь ее имя, если удастся тебе выпутаться из этого удивительного приключения жив и невредим. На что, по правде, и не надейся. Но и любовь царской дочери разве не стоит жизни?
ДЕМОН. Увы! Я пребываю в странствиях не в поисках любовных приключений, а, наоборот, бегу от них. Не я ли был зачинщиком и причиной всех любовных историй как среди ангелов, так и смертных?

Во дворце он не попал в покои прислужниц, как полагали некоторые из них со всевозможными опасениями и шутками, а угодил в башню звездочета, как в тюрьму, под надзор седовласого старца, которому доверилась принцесса как своему учителю. Звездочет испугался, не без основания сообразив, что сумасбродная девица завела любовника, и эта история не останется тайной за семью печатями, а выйдет наружу - не снести ему головы. И головы жалко, а пуще - позор великий.

Держа взаперти юношу, звездочет однако делил с ним трапезу, а за разговором узнал тайны, еще более ужасные, чем любовная интрижка принцессы. И вот, когда настал день, вернее, наступила ночь, когда принцесса пришла изучать звездное небо под руководством учителя, правда, на этот раз встретиться лицом к лицу с сыном богини любви и красоты, объятая пламенем сладких нег и желаний, старец страшно смутился, как перед разгневанным царем за свои астрологические выкладки, оказавшиеся ложными. Принцесса готова предаться демону, она вся в его власти. Погибла она безвозвратно. Боже милостивый, что же делать?
ПРИНЦЕССА. Учитель! Что случилось? Наш пленник сбежал?
ЗВЕЗДОЧЕТ. Лучше бы ты сбежала отсюда без оглядки! Лучше бы я его выпустил, и он улетел...
ПРИНЦЕССА. Что это значит? Плохое расположение звезд? Да, разве он умеет летать?
ЗВЕЗДОЧЕТ. Прознал я, о, госпожа, сей юноша - демон, выступивший против богов и за то низринутый на нашу грешную землю, чтобы влачить самое жалкое существование, без положения и состояния, без рода и племени.
ПРИНЦЕССА. Ах, так! Что ж. Я не знаю, в чем он провинился перед богами его земли, но и боги бывают несправедливы. Я сделаю его царем, величайшим из всех царей минувших и будущих времен. Как звезды просияли ярче, едва он взошел. О, светоносный мой повелитель!

Демон однако же не возликовал от столь головокружительных перспектив и столь великой любви прекрасной принцессы. Он пребывал в плену сомнений и глубочайших раздумий. Красота принцессы радовала его, но тихо; проявления страсти в ее речах и повадках смущали его, как невоздержанность и беспутство.
ДЕМОН. О, принцесса! Я здесь странник. Я любящее начало, связь между людьми и богами. Мне надо быть постоянно в пути.
ПРИНЦЕССА. Как! Ты отказываешься от моей любви, Эрот?
ДЕМОН. Любовь - величайшее благо. Не превращай ее во зло - для тебя самой, для твоей семьи и страны.
ПРИНЦЕССА. Эрот! Эрот! Что я слышу? Это ты рассуждаешь точь-в-точь, как священники? Ты, наверное, шутишь. Очень мило. Я понимаю, ты сидел в башне, как в тюрьме. Боюсь, сей великий ученый муж вовсе не давал тебе есть, вообразив, что ты демон. Ты ослаб. Сейчас я задам пир, достойный сына богини любви и красоты.

И, в самом деле, в одной из верхних комнат в башне, с окнами на потолке, где была смотровая площадка, был накрыт стол. Скромная келья звездочета разостланными и развешанными коврами, с ложем  под шелковыми занавесками в виде шатра, ярко освещенная лампадами, превратилась, как по волшебству, в свадебный зал со спальней для молодоженов. И Демон волей-неволей подчинился и с головой окунулся в празднество, где музыка, пляски рабынь, сладострастие принцессы захватили всех.

Ночь за ночью празднество возобновлялось с новой силой. Правда, теперь выбирались на площадку изучать звездное небо.

По ту пору царь потерпел очередное поражение на войне, вопреки предсказаниям звездочета, и снес ему голову, как неоднократно обещал. Но принцесса не угомонилась, и празднества перенесли в леса и развалины греческого города. Это не были вакханалии, а скорее театральные представления. Но священники возопили во всех храмах. По их словам, выходило, явился Люцифер, богоотступник и лукавый бес, соблазнивший Еву вкусить плод запретный с древа познания, хотя всем было известно, что в грехопадении человека повинна змея. Низринутый ангелами в преисподнюю, Люцифер, как опасались, снова вырвался на свободу. Не в силах вызвать молитвами и воскурениями ангелов, священники призвали паству схватить Люцифера и пригвоздить на кресте. Креста же ему не перейти. Всех женщин, причастных к блуду, в том числе и принцессу, побить камнями.

Демон висел на кресте три дня и три ночи, пока не сорвался с него. Очнувшись, он воспарил над землей и унесся ввысь, засверкав вскоре среди звезд, как ярчайшая.

Перед взором художника мелькают эскизы «Надгробный плач», «Воскресение» в нескольких вариантах, чудесные картины на мотивы мифа, обладающие не религиозным, а чисто поэтическим содержанием, и тут же рисунок «Голова ангела», в котором проступает демоническое, как и в Гамлете на картине «Гамлет и Офелия». Очевидно, из библейских образов на первый план выходит «Дух отрицания и сомнения» как выразитель определенного умонастроения, что запечатлел Пушкин в стихотворении «Демон» и чей образ взлелеял Лермонтов в его поэме «Демон».

Не совсем оконченная картина «Гамлет и Офелия» проступает в яви, как на сцене. А у окна сидит юная девушка, новая пассия художника; ее он воспринимает исключительно как Офелию, играя роль Гамлета, то есть демоническое, с прояснением образа Демона, который вдруг возникает в полете, а внизу виды Москвы...

2. Виды Москвы конца XIX века. У дома Саввы Ивановича Мамонтова на Садовой останавливаются Михаил Врубель и Валентин Серов, которого в кругу друзей зовут Антон (по детскому имени Тоша и Антоша). Серов небольшого роста, коренастый крепыш, одетый чисто, но мешковато; угрюм на вид, но по речи шутлив; ему 24 года, недавно женился. Врубель строен, чуть выше ростом Серова, одет во все новенькое, щеголевато, обут, как альпинисты, в высоких чулках; ему 33 года. Но разницы в возрасте они не замечают как однокашники по Академии художеств.

СЕРОВ. В семье Саввы Ивановича Мамонтова и Елизаветы Григорьевны - в этом доме и в Абрамцеве - меня приняли еще ребенком как родного... Здесь мои Пенаты. Савва Иванович явно заинтересовался тобой, хотя ты держишь себя аристократом среди купцов. И где ты всего этого набрался?
ВРУБЕЛЬ. В гувернерах. А Савва Иванович из купцов, которые выходят в герцоги. Приходится подтягиваться.
СЕРОВ. Отлично. Мне надо ехать в Домотканово, где у Дервизов гостит моя жена... Ух, я женат!
ВРУБЕЛЬ. Я очень, очень рад за вас - тебя и Ольгу Трубникову, сироту, которую приняли как родную в семье Симоновичей, где мы славно проводили вечера студентами. Дервиз сразу женился на Аделаиде, а ты все тянул...
СЕРОВ. Хорошо, у Дервиза состояние было, женился, купил имение Домотканово...
ВРУБЕЛЬ. И бросил Академию художеств, как я, думая подзаработать... Но лучше всех поступил ты, Антон...
СЕРОВ. Да, уговорил кузину позировать мне, мучил ее три летних месяца, на солнце приходилось ей сидеть ежедневно...
ВРУБЕЛЬ. Да, недаром у портрета такое длинное литературное название - «Девушка, освещенная солнцем».
СЕРОВ. Главное, Третьякову понравилась, и я почувствовал себя настоящим художником, вопреки всяческой хуле и смеху критиков. Но почему с Машей у вас роман таки-таки не сладился?
ВРУБЕЛЬ. Думаю, я, как бедный рыцарь у Пушкина, увлекся Богоматерью...
У дома с извозчика сходит Савва Иванович Мамонтов с характерно-выразительной головой, в общем, как с портрета Врубеля, написанного с него позже.
МАМОНТОВ (здороваясь за руки). Очень рад вас видеть. Пройдем сразу в мой кабинет и поговорим о деле.

Кабинет Саввы Ивановича. В глубине у стены скульптура Христа работы Антокольского. Входят Савва Иванович, Врубель, Серов.
МАМОНТОВ (с новым интересом глядя на скульптуру). Как она вам, Михаил Александрович? Я уже привык к вашим суждениям, всегда неожиданным.
ВРУБЕЛЬ. Коли уже привыкли, я не стану церемониться. Это не скульптура.
МАМОНТОВ. То есть как не скульптура?!
СЕРОВ всем видом, жестами и мимикой, выражает нечто, как бы отсутствие чего-то. Мамонтов глядит на Серова и что-то понимает.
МАМОНТОВ. Хорошо, хорошо, вам виднее. (Усаживается за стол, достает рукопись.) Вот драма «Царь Саул». Я буду читать, а вы смотрите, какого рода декорации и картины будут кстати.
ВРУБЕЛЬ. Это будет домашний спектакль?
СЕРОВ. Домашний, домашний, но будут играть актеры, которые завтра станут знаменитыми. И для меня там есть роль.
ВРУБЕЛЬ. А для меня?
СЕРОВ. А кто напишет Ассирию?
ВРУБЕЛЬ. За этим дело не станет.
МАМОНТОВ (во все глаза глядя на художников). И роль найдется. А главную роль - пророка Самуила - сыграет Константин Сергеевич Алексеев, из купцов, как мы, он взял себе псевдоним - Станиславский, артист, что говорить, быть ему великим.
СЕРОВ. С драмой я знаком. Мне надо собираться в дорогу.
МАМОНТОВ. Но к Рождеству ты обещал непременно приехать, Антон!

В мастерской Мамонтова при доме Врубель и Серов орудуют кистями, такое впечатление - дни и ночи, мы видим изображение под названием «Ассирийская ночь», которая возникает, как в яви.
Входит Мамонтов.
СЕРОВ. Кончили мы с Врубелем, то есть Врубель со мной, затея была его, я помогал ему как простой или почти простой поденщик.
ВРУБЕЛЬ. Художник и есть поденщик.
МАМОНТОВ. Великолепна «Ассирийская ночь»!
СЕРОВ. Идея была моя, зато на мою реальную живопись Врубель навел Ассирию.
МАМОНТОВ. Молодцы!

К весне 1890 года Врубель настолько освоился в доме Мамонтовых, что приступил к новой работе в кабинете Саввы Ивановича, о чем сообщает в письме к сестре от 22 мая 1890 года. Врубель за столом Мамонтова.
ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Вот уже с месяц я пишу Демона, то есть не то чтобы монументального Демона, которого я напишу еще со временем, а «демоническое» - полуобнаженная, крылатая, молодая уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами. Обстановка моей работы превосходная - в великолепном кабинете Саввы Ивановича Мамонтова.

Закатные лучи падают на картину, и фигура словно оживает; художник, почувствовав чье-то присутствие, вскакивает на ноги и оглядывается. Во всем доме летняя вечерняя тишина, хозяева переехали в Абрамцево, художник один, и его охватывает, как в детстве, пронзительное чувство одиночества в безмерных далях Земли и Неба, то есть Вселенной.
ВРУБЕЛЬ. Кто здесь? Да никого, кроме Демона.
ДЕМОН. Демона? Это имя юноши, каким ты изобразил меня?

Казалось, портрет заговорил.
ВРУБЕЛЬ. Кто ты? Могу ли я принять тебя за фантазию поэта, которая занимала меня с детства?
ДЕМОН. Моя жизнь многовариантна, и я могу предстать таким, каким ты знал меня с детства, только вочеловеченным ныне тобой.
ВРУБЕЛЬ. Всего лишь на холсте.
ДЕМОН. У природы и у художника одни и те же краски и формы. В высшей сфере бытия именно фантазии поэта и художника воссоздают действительность как прообраз вечности.
ВРУБЕЛЬ. Готов поверить... Гомер... Нет, надо разобраться, что происходит. Ситуация, знаете ли, напоминает ту, в какой Фауст заложил душу дьяволу? Предстоит ли нам сыграть роли Фауста и Мефистофеля? Я не против. Но закладывать душу, если она у меня есть и она бессмертна, я не намерен.
ДЕМОН. Скорее все обстоит как раз наоборот. Разве не ты вызвал меня к жизни, воссоздал в образе, который мне близок? Скорее это я заложил душу, а она бессмертна, за возможность вочеловечиться.
ВРУБЕЛЬ. Вочеловечиться! Какая радость? Участь человека незавидна.
ДЕМОН. У ничтожества, как у всякой твари, да. У человека-творца участь Бога-мастера.
ВРУБЕЛЬ. О, это я понимаю! И все же участь человека незавидна. Он смертен.
ДЕМОН. Лишь у смертного есть возможность обрести бессмертие. В этом его слава.
ВРУБЕЛЬ. Увы, я узнаю свои мысли! Что, я разговариваю с самим собой?
ДЕМОН. Конечно. Я здесь твое создание. Я здесь твоя душа.
ВРУБЕЛЬ. Моя душа? Нас двое, или я один?
ДЕМОН. Что значит один? Душа объемлет мироздание и вечность.
ВРУБЕЛЬ. Моя душа жаждет любви.
ДЕМОН. И славы.
ВРУБЕЛЬ. Нет, любви и совершенства. А слава - и хвала, как хула, лишь докука.
ДЕМОН. Но разве любовь не была для тебя всего лишь докукой?
ВРУБЕЛЬ. Для нищего художника, разумеется. Я жил всю мою юность, как нищий просит милостыни у храма, я - у красоты, когда она принадлежит художнику. Ныне я не богат, но и не беден уж слишком. Одет, как хочу. И этого мне довольно, чтобы думать о счастье. Возможно ли оно для меня?
ДЕМОН. Любовь ты в силах взлелеять так же, как свои создания, поскольку они заключают в себе тайну любви.
ВРУБЕЛЬ. Как! Я могу сотворить свое счастье? Впрочем, я всегда в это верил, невзирая на неудачи.

Проносится откуда-то издалека пение пленительного женского голоса. Художник замирает, но вдруг разносится колокольный звон, и он словно приходит в себя. В комнате было темно, закат давно отгорел.
ВРУБЕЛЬ. Это был всего лишь сон? Хотя бы сон... Вочеловеченный Демон - душа моя? Нет, прежде всего душа поэта, с которой он носился по всей Вселенной как отверженный дух, полный злобы, когда сам по себе он полон любви и света, первенец творенья. Таким я рос, но с ощущением тайн мироздания, тайн любви и бытия, что и есть, как и сказать иначе, демоническое.

Фильм-биография с элементами фантастики и мифа, фабула его проступает в истории любви Врубеля и Забелы, помещенной на сайте, фантастическая линия с полетами Демона лишь отчасти связана с поэмой Лермонтова «Демон», а будут сцены вакханалии в Греции V века, что власти принимают за шабаш ведьм и травят женщин собаками, но шабаш ведьм на исходе Средних веков в Италии с перерождением ночного козла в Диониса завершается воскресением богов Греции, с началом эпохи Возрождения, что проступает и в высокой трагической судьбе Михаила Врубеля. Фильм с картинами художника и анимацией может выйти ярким, зрелищным и прежде всего для юности с ее интересом к образу Демона.

©  Петр Киле   2008 г.



Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:

Держите ссылку: http://venta-line.ru/ - там есть увлажнители и цены.


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены