Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Феномен

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ АЛЬМАНАХ

№ 4 (36) Октябрь-декабрь 2015 года

Петр Киле РОССИАДА Ренессанс-сюита Презентация

   VI
                    1
  Святогорский монастырь. Ясный весенний день. У могилы поэта три юные барышни с букетами из полевых цветов - то музы.

                 Х о р  м у з
В местах, где в ссылке он провел два года,
        И мирная воспета им природа
        В сияньи дня, во звездной мгле,
        Изгнанник на родной земле
                    И пленник,
        Сошел в кладбищенские сени.
        Пусть ныне торжествует рок.
        Тоску и грусть ты превозмог
              Души прекрасной песней,
        И жизни нет твоей чудесней!
        Мир праху твоему, поэт!
Да не умолкнут в бурях грозных лет
Поэзии высокой пламенные вздохи
              Классической эпохи.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.
         Поэтов участь не нова.
Все светлое, поруганное, гибнет,
И плесенью могилы липнет
          К нему хула и клевета,
          И глохнет в мире красота.
А торжествует лишь уродство,
Играя важно в благородство.
Поэт! Покойся в тишине, -
          В неизмеримой вышине,
Где Феб рассеивает тучи,
Как солнце, светлый и могучий,
Встает и образ милый твой,
          Овеян высшей красотой.

                    2
Погиб поэт! Да есть ли правда в небе?
    В высоком благородном гневе
              Гусара-молодца,
С таинственным призванием певца,
    Он речь ведет «На смерть Поэта»
    И дань последнего привета
    Несет - поэзии венок
              От Феба
И молнией сверкающий клинок
         От голубого неба.
Так он возрос душою в ясный вечер,
    Взойдя на высшую ступень,
Где, просияв, погас прекрасный новый день.
    Да будет в небесах он вечен!

Душа мятежная и нежная, как детство,
А жизнь его - трагическое действо
    В четыре акта - и венец
Терновый озарил его конец.
    Как в молниях от гнева
    Разверзлось над землею небо,
      И дивный женский лик
      Там, в небесах, возник,
    С такою лучезарной скорбью,
       С нездешнею любовью,
Что он и мертвый содрогнулся весь,
Как если бы упал сейчас с небес,
Где ангелом носился во Вселенной
    В красе могучей и нетленной.

                  3
Блестящий, из освободителей Европы,
Гусарский офицер, без тени злобы
Бросая взор на мир чужой,
       Поник вдруг головой,
Не видя, кроме дикости позорной,
Ни славы, ни свободы, даже веры просвещенной
       В истории своей страны,
Ни в настоящем, ни в преданьях старины.
Философ сей был другом юного поэта,
Чей гений возмужал, и дружба им воспета
В пленительных стихах, каких и в мире нет,
Пел о любви - с Сафо, с Петраркой наш поэт,
Соперничая, будто в Греции рожденный,
В России Фебом воскрешенный.

Как! Ничего? Весь встрепенулся он смущенно,
Вступая в важный спор с товарищем стесненно,
    Всем недовольный более других,
Любил он жизнь, как и внушенный ею стих,
И не роптал на волю провиденья,
Когда философ жаждал утешенья,
Коли не здесь, в земных делах и снах,
            То там, на небесах.
Известны доводы друзей и судьбы их,
       Трагичней вдвое на двоих.
Пред этой горестной для разума картиной
    Спор нерешенный, как паутиной,
Покрыл блистательный расцвет искусств,
    Мир новых мыслей, новых чувств.

                    4
Веселый, бесподобный гений, славой
Был осенен, но счел ее он не забавой,
           А силой, отвращающей от зла,
С чем жажда веры в муже возросла.
Художник чистый, преданный искусствам,
Вдруг в ужасе не внемлет больше чувствам,
Склоняясь перед Богом, вымыслом седым,
С его могуществом, как благовоний дым.
           Так убивался Гоголь в Риме,
Не находя спокойствия в прекрасном мире
                 Для изысканий и труда,
            Как Гете, устремившийся туда
            Не для стенаний - вдохновенья,
            Души и тела возрожденья.

Богов языческих отринув скопом,
В великом страхе он вступил в боренья с чёртом,
            Желая высмеять его, такой-сякой,
Как будто чёрт не шарж на род людской
С его могуществом и склонностью ко злобе
             Творить и уничтожать живое.
Не хочется мне верить, чёрт с ним совладал,
И душу бедную унес он прямо в ад.
Но Русь жива в его поэме дивной,
Где все земное в грусти неизбывной
              Под небом голубым
Сияет вечностью, как славы нимб
              Из чистого эфира,
          Что осенил поэтов мира.

                    5
Другой художник, граф, всемирный гений,
                Во дни сомнений,
            Что благо в мире и соблазн,
Отринув красоту, послал ее на казнь.
Сократ о том, поди, не догадался.
Боккаччо, говорят, весьма засомневался,
        Зачем с веселостью беспечной он
На радость дьяволу писал «Декамерон».
О чем печаль, я знаю, уж поверьте,
У нас надежды мало на бессмертье,
Будь граф ты, гений, старость гнет,
И веры, как безверья, тяжек гнет.
Но красота ль повинна? Жизнь земная
Прекрасна, коль была, и увядая.

А было время, молодость, язык Гомера,
Для мифа исстари классическая мера,
         Страницы эпоса «Война и мир»,
Где жизни вдохновенный пир
          На сцене мировой впервые
          Явила дерзновенная Россия.
Свободой насладившись всласть,
           На императорскую власть
           Наполеон прельстился
И в ослеплении с Россией он сразился.
           Весь героизмом упоен и красотой,
                   Как век Перикла,
Возьмем пример из мирового цикла,
           Взошел в России век золотой!

                     6
Не ведал я, кем буду, но известность, слава
Мне грезились, как и любовь, - в том право
Дано ведь каждому, - и я не понимал
Тех, кто о высшей доле не мечтал.
Безвестность, смерть равно страшили,
Как если бы до времени тебя убили
         И никогда не будет на Земле,
         Летящей вечно в звездной мгле.
Мне все казалось: Ренессанс не за горами,
Как Данте и Петрарка возвестили мир стихами,
С предчувствием расцвета всех искусств
         Во славу человека, новых в мире чувств, -
                  И все яснее различал,
         В эпохе Пушкина, как в фокусе, узнал!

На рубеже столетий все искусства
О красоте заговорили - до беспутства.
Театр и жизнь сливались, как игра,
В чаду, в тумане, с ночи до утра.
И живопись высокая явилась, -
Вся жизнь к мечте вселенской устремилась.
         Прочь небылицы,  россказни пустые!
         Я знаю ныне: Ренессанс в России
         Был явлен - со времен Петра,
Не узнан нами, но теперь пора:
Оглянемся вокруг без шор и суеверий, -
Эпоха классики, как свет из поднебесья,
Сияет вечностью. Нетленна красота.
Мы ж видим лишь ее пылающий закат.

                    7
Для сердца нашего заветные места:
Михайловское, Ясная Поляна,
Где тишь и гладь, родная красота
Сквозь бури лет приветливо проглянет -
Отрадой вековечной старины,
    Далекой, пламенной весны,
      Отрадой юности и детства,
      Как наше вечное наследство.
            И с ними Русь жива,
Как песенный напев и вещие слова,
Что прозвучали здесь. Но ныне на примете
У нас Абрамцево - на рубеже столетий,
Именье Саввы Мамонтова. С ним
    Знакомство свесть мы посмешим.

Все удивления  достойно здесь: отец -
Друг ссыльных декабристов и купец.
А сын, эпохой Пушкина взращенный,
В промышленники вышел он, делец,
          Артист непревзойденный
          На сцене жизни и певец.
Он брал в Италии уроки пенья
И лепки - полон вдохновенья.
И скульптор славный мог бы выйти из него,
       Когда б не мецената торжество,
Единого во многих лицах, всех из круга,
Кого привлек для вдохновенного досуга.
Ценя классическую древность, он хранил мечту
И звал друзей любить родную красоту.

     И ставил он превыше не мое, а наше,
     Чтоб жизнь была для всех все краше.
Портрет его писали многие, Серов,
И Цорн, и Репин, - всюду он таков,
Каков и был, эдоров и весел. Только Врубель
Запечатлел могучую натуру в бурях
Ума и воли, точно он и впрямь артист,
       Иль русский ренессансный тип.
Лоренцо Медичи в нем видели недаром,
        Понять великое пытаясь в старом.
        Он не правитель, а купец,
Влюбленный в красоту мудрец,
Взрастил художников, чья слава -
Его величию ярчайшая оправа.

В семействе Мамонтовых принят, как родной,
    Серов любил, как мать, хозяйку дома.
Из барышень тургеневских была, - весь строй
Ее души и облик - все мне здесь знакомо.
    Моих учительниц я в ней узнал,
    Из чьих и уст, и взоров постигал
Язык я русский как родной, с природой,
    Как и людей с их новою породой.
    Венок мой запоздалый вам несу,
    Как розы, окуная их в росу,
        Весь уносясь в края родные,
    О, женщины прекрасные России!
    Мой дар - ваш дар, как и мечты,
        Язык любви и красоты.

Среди картин эпохи Возрожденья,
Всесилья жизни, блеска красоты
Серов, столь сдержанный, в порыве вдохновенья
Воскликнул, осознав художества мечты:
«Хочу отрадного!»
                                   Какое слово -
От радости, как эхо или зов,
         Как красота или любовь, -
В нем вся эстетика сурового Серова,
Пленительно простая, яркая, как снег,
Природы праздник, - с нею человек
Среди вещей и дум своих весь светел,
Каков ни есть, и не потонет в лете,
         Живую вечность обретя,
         Княгиня чудная или дитя.

                           8
Как долго я носился с томиком стихов,
Простых, таинственных, вне смысла слов,
         Мне близких почему-то,
    Как город и река, как утро,
Как грезы юности и как любовь,
    Что будит мысль, волнуя кровь.
    И весь я полон озарений
Из детства моего и устремлений
             До бездны звезд,
    Когда падение - полет
          С мечтою дерзновенной
          Достичь конца Вселенной,
А там, быть может, и вожделенный край,
    Над Адом вознесенный Рай?

Студент влюбленный вещими стихами
Поет, как Данте, о Прекрасной Даме,
    С предчувствием миров иных
        И бедствий роковых.
По-детски простодушен и серьезен,
Как соловей, томился он по розе,
    И пел высокую любовь,
        И нежен, и суров.
    Храня, как бедный рыцарь в сердце,
        Прекрасной даме верность,
    Влюбленный в женщин, как в мечту
        Он пел любовь и красоту,
              Петрарке вторя,
Ликуя и стеная, как от горя.

                  9
Долина Днепра, холмы и маковки Кирилловской церкви, и там высоко на холме, с ласточками, пролетающими внизу над водой, юный художник пишет этюд, совсем еще отрок. Перед ним многоверстные дали... Тишина летнего вечера, ни души, кроме ласточек с их стремительными полетами и пересвистом.
Вдруг он оглядывается, почувствовав устремленный на него взгляд, и удивление проступает на его лице.

На фоне незатейливых холмов Кирилловского стоит белокурый, почти белый блондин, с очень характерной головой, маленькие усики тоже почти белые. Невысокого роста, стройного сложения, одет, как ни странно, в черный бархатный костюм, в чулках, коротких панталонах и штиблетах. Это же молодой венецианец с картины Тинторетто или Тициана,  в синеве колоссального купола киевского неба, словно сошел оттуда, из далей времен и пространств. Он наклоняется, смотрит пристально и заговаривает по-русски.

ВРУБЕЛЬ. А где же у вас первый план? Это вот, эти копны сена? Да ведь до них несколько верст!
ОТРОК (про себя). Почти что семь...
ВРУБЕЛЬ.Так нельзя писать, это вы делаете вздор - изучать природу надо начинать от листка, от деталей, а не брать, как вы, всякую всячину и пичкать на ничтожном клочке - это какая-то энциклопедия, а не живопись.
ОТРОК. Это же этюд...
ВРУБЕЛЬ. Вы не сердитесь, я это потому сказал, что вижу вашу ошибку.

Юный художник молчит, весьма задетый замечаниями незнакомца, тот исчезает.
ОТРОК Это же этюд. А он так серьезно. Уж не унесся ли в свою Венецию?

И мы действительно видим Врубеля, правда, в современном костюме в Венеции, со сменой видов, и в его мастерской, где он пишет письмо сестре.

ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Перелистываю свою Венецию (в которой сижу безвыездно, потому что заказ на тяжелых цинковых досках, с которыми не раскатишься), как полезную специальную книгу, а не как поэтический вымысел. Что нахожу в ней - то интересно только моей палитре.

Мелькают картины Джованни Беллини и мозаики Сан-Марко.

ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Но здесь, в Италии, можно учиться, а творить - только на родной почве, потому что творить - значит чувствовать, а чувствовать - значит «забыть, что ты художник, и обрадоваться тому, что ты прежде всего человек».
 
Долина Днепра, холмы и маковки Кирилловской церкви, куда словно входит Врубель, перед ним алтарные образы - Иисус Христос, Богоматерь с младенцем и два святых... Невероятно, неужели это его создания?!

ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Я учился в Академии художеств, и учиться там мне нравилось, но надо было подрабатывать в качестве учителя латинского языка или чуть ли не гувернера, жить в чужих семьях, пусть ко мне хорошо относились, как вдруг представилась возможность принять участие в реставрационных работах в Кирилловской церкви, древней, XII века, с предложением написать четыре алтарных образа за 1200 рублей. Я без колебаний оставил Академию художеств, как, впрочем, вскоре оставили ее по разным причинам и мои друзья Дервиз и Серов, и уехал в Киев.

                       10
Дача Адриана Викторовича Прахова, руководителя реставрационных работ, профессора Петербургского университета, который жил в это время в Киеве. На террасе Эмилия Львовна, мать троих детей, 32-35 лет, возится с младшей дочерью, ей год или больше, а старшие девочка и мальчик лишь прибегают, чтобы взглянуть, что делает Врубель, которому 27-29 лет. Он рисует на листе ватмана, который вдруг переворачивает, и возникает новый рисунок с молодой женщины. У нее глаза василькового цвета, припухлые губы, у нее вид светской дамы с лицом странницы, что подчеркивается художником и перейдет на икону.

Входит Адриан Викторович, ему около 40, бородат, весь движение и мысль. Эмилия Львовна не позировала, да и некогда, но устремленный на нее взгляд молодого художника завораживал ее, и она, тоже поминутно взглядывая на него, невольно помогала ему, усаживаясь с ребенком на коленях.

ПРАХОВ. Вы заняты?
ПРАХОВА. Чем это? Я - как всегда... Впрочем, и Михаил Александрович - как всегда...
ПРАХОВ (взглянув на рисунок). Михаил Александрович, вам штудировать византийскую живопись лучше там, где сохранились ее образцы, - в Венеции.
ВРУБЕЛЬ. Хорошо бы...
ПРАХОВ. Так, поезжайте! Только не отвлекайтесь на венецианок. Прихватите цинковые доски, чтобы привезти готовые иконы.
ВРУБЕЛЬ (вскакивая на ноги). Невероятно, Адриан Викторович! Эта мысль мелькала у меня в голове, да много чего там вспыхивает, как зарницы на вечернем небосклоне.

Он собирает свой ящик с красками и кистями; ватман с рисунком, обыкновенно им оставляемый где попало, мальчик Коля подбирает.

ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Так, волей судьбы, я окунулся не просто в Древнюю Русь, расчищая фрески XII века и дописывая росписи, но и в эпоху Возрождения в Италии, Раннего Возрождения, времени Джованни Беллини, что предопределили и цинковые доски, с которыми не раскатишься; около полугода вдохновенного труда, - я спешил с возвращением в Россию, ясно почему, - и вернулся в Киев с четырьмя иконами, никто не догадался, ренессансной техники или поэтики, когда Мадонна с младенцем представляет не что иное, как портрет молодой женщины, в данном случае, моей пассии, а младенец у нее - это портрет ее младшей дочери. Изображения Иисуса Христа и двух святых - это какая-то связь с Древней Русью. Я не просто окунулся в эпоху Возрождения в Италии, а обнаружил ее черты в России, о чем яснее ясного говорила моя «Богоматерь с младенцем», ренессансный шедевр русского художника.

                      11
Дача Прахова. Врубель по возвращении из Венеции сам не свой.

ПРАХОВА. Вы слишком о себе много думаете...
ВРУБЕЛЬ. Вы правы... Но мне приходится много думать о себе, о моей душе, это материал, из которого рождается «Богоматерь с младенцем» или «Восточная сказка»... Когда женщина вынашивает ребенка, вы это знаете, разве она не думает о нем и о себе, поскольку они составляют единое, которое разделяется с рождением его... У художника та же задача и цель - родить нечто более совершенное и прекрасное, чем он сам... Вот и приходится работать над собой, а не просто красками на холсте, чтобы родить прекрасное...
ПРАХОВА. Зачем Богородицу писали с меня? (Вдруг рассмеявшись.) Если на то пошло, я понятия не имею о непорочном зачатии.
ВРУБЕЛЬ. А с кого же мне было писать? Мне несказанно повезло. У вас, хотя вы светская дама, лицо странницы. На Руси у Богоматери и должно быть такое лицо... Я помнил о вас... Со мною была ваша фотография... Стоило мне взглянуть на нее, я переносился в края родные... Ваше изображение оживало воочию...
ПРАХОВА. Остановитесь, Михаил Александрович. У нас все двери настежь, и ваш голос разносится по всему дому.
ВРУБЕЛЬ. Что же с того? Ни для кого не секрет моя влюбленность в вас, даже дети ваши посмеиваются надо мной, вполне разделяя мои чувства. Ведь и они любят вас.
ПРАХОВА. Остановитесь.
ВРУБЕЛЬ. Хорошо, хорошо. Я могу сказать иначе. Мадонна Леонардо или Рафаэля, вы знаете, это всегда портрет. Чей портрет - тоже известно. Однако они выдают его за Богоматерь и всем это ясно.
ПРАХОВА. Что ясно?
ВРУБЕЛЬ. Что это Богоматерь и портрет молодой женщины, может быть, возлюбленной художника.
ПРАХОВА. Кощунство!
ВРУБЕЛЬ. Для странницы - да, но для светской дамы, сведущей в искусстве, весьма даже любопытно, при этом дистанция между библейской историей и жизнью современной исчезает, все происходит сегодня и всегда. Это и есть Ренессанс.
ПРАХОВА. Ренессанс - в Италии...
ВРУБЕЛЬ. Кто знает, может, в этой иконе увидят тоже Ренессанс.
ПРАХОВА. Вам стоит одеться в бархатный костюм венецианца с картины Тициана, как воображение переносит вас в эпоху Возрождения... Кстати, где он?
ВРУБЕЛЬ. Для меня это был отнюдь не маскарадный костюм, теперь ясно почему. Я и жил в эпоху Возрождения - как в Италии, так и в России. Временного разрыва нет. Ренессансному художнику естественно чувствовать себя, что он жил во все века, или живет во времени и в пространстве, когда минувшее смыкается с текущей действительностью. Но люди этого не понимают, кажется, даже знаток искусств Адриан Викторович Прахов. В Богородице Врубеля все узнают его жену. Это ли не объяснение в любви и кощунство?
ПРАХОВА (снижая голос до страстного шепота, может быть, не без лукавства). Ваши чувства я знаю. Поначалу мне просто было весело, как, слушая речи Адриана Викторовича об искусстве, вы все более влюблялись в меня, словно он восторгался именно мной. Но теперь я боюсь вас.
ВРУБЕЛЬ. Меня?! Вы?!
ПРАХОВА. Тихий и деликатный, каким вы явились у нас, благодарный за наше гостеприимство, теперь все чаще вы беспокойны, словно бес вселился в вас. Вы разыгрываете из себя Гамлета, впадающего в безумие.
ВРУБЕЛЬ. Я не разыгрываю из себя Гамлета, просто его образ прояснился для меня до полной очевидности. Будут деньги, я арендую театр и поставлю «Гамлета» Шекспира...
ПРАХОВА. И сами сыграете роль Гамлета? Как хотите, Михаил Александрович, это ребячество, как и бархатный костюм венецианца XVI века. Кстати, где он?
ВРУБЕЛЬ. Заложил и не успел выкупить.

Там же, в другое время.

ВРУБЕЛЬ. Что, Адриан Викторович снова уехал? Куда? В Петербург? В Москву?
ПРАХОВА. Подальше. На Ближний Восток. Разве он не говорил вам?
ВРУБЕЛЬ. Нет. Вы знаете, между нами кошка пробежала.
ПРАХОВА. Это я?! Михаил Александрович, вы деликатный, порядочный человек, вы прекрасно знаете, что я повода не подавала, вас не обольщала; а если кто в меня влюбляется, не моя вина.
ВРУБЕЛЬ. Что вы подумали? Конечно! Кошка - метафора. Кошка - ревность.
ПРАХОВА. Да, не ревновал он меня к вам. Повода я не подавала, а ваша влюбленность - это ему понятно. Другое дело, зависть. Ведь и он мечтал стать художником, да зрение не позволило.
ВРУБЕЛЬ. Я об этом и говорю. Но как в том признаться. А проявить ревность в его положении естественно. Он отправляет меня в Венецию, за что я буду вечно благодарен ему. Не в церкви XII века же мне было завершать свои ученические годы.
ПРАХОВА. Это прекрасно, что вы на него не обижаетесь.
ВРУБЕЛЬ. Нет, конечно. Однако для главных работ по росписи Владимировского собора, где я мог развернуться и один, он пригласил Виктора Васнецова и Михаила Нестерова, что куда ни шло, еще двух известных польских художников, - я обошелся бы во сто раз дешевле, зато расписал новый собор, как им не снилось.
ПРАХОВА. Адриан Викторович и опасался этого.
ВРУБЕЛЬ. Чего? Что я напишу лучше, чем они?
ПРАХОВА. Да, лучше, только комиссия не примет, поскольку ваши работы будут слишком отличаться от работ других.
ВРУБЕЛЬ. Я бы один за всех справился!
ПРАХОВА. Не сомневаюсь. Только на это потребовались бы годы и годы. Охота вам замуровать себя в соборе в лучшие годы жизни.
ВРУБЕЛЬ. В самом деле! Я люблю вас!
ПРАХОВА. Тсс! С этим вы опоздали. А теперь и икона между нами. Вы сами превратили меня из светской дамы, в меру легкомысленной, в странницу... и в Богоматерь.
ВРУБЕЛЬ. Вы смеетесь? (В отчаянии бросается вон.)

Художник видит себя в комнатке без мебели, только кровать и два табурета; на одном он сидит, на другом на доске лист ватмана с эскизом картины «Восточная сказка», а на стене, где ничего нет, он видит не менее чудесную картину «Девочка на фоне персидского ковра» с изображением дочки ростовщика в драгоценностях ссудной кассы, куда он давно отнес все, что можно заложить, включая бархатный костюм венецианца эпохи Возрождения, сшитый по его рисункам, отнюдь не для маскарада, хотя мог сойти за маскарадный, что вызывало смех у публики, когда он в нем щеголял по бульварам Киева, что не имело значения, как понять ей, сколь восхитительно чувствовать себя представителем Ренессанса.
ВРУБЕЛЬ. Ребячество, конечно, зато весело, как в праздник. Дух Ренессанса коснулся души моей и зрения, когда уже не вера, а миф прельщает, как самая жизнь в вечности. Что делать? В душе сияла не вера, а красота во всех ее проявлениях, в тех же цветах. Я писал сестре: «Рисую и пишу изо всех сил Христа, а между тем, вероятно, оттого, что вдали от семьи, - вся религиозная обрядность, включая и Христово Воскресение, мне даже досадны, до того чужды». Искусство - вот наша религия; а впрочем, кто знает, может, еще придется умилиться. Мой девиз: «Il vera nel bella» (Истина в красоте)».

                       12
Дача Праховых. В гостиной Прахова и Врубель. Он достает из большой папки лист ватмана - акварель «Восточная сказка».
ВРУБЕЛЬ. Это эскиз картины.
ПРАХОВА (рассматривая с восхищением). Эскиз? Да, эта акварель самоценна! Картина вряд ли будет лучше при вашей страсти переписывать.
ВРУБЕЛЬ. Вам нравится? Я не придумаю ничего лучше, как подарить ее вам.
ПРАХОВА (вспыхивая от радости и в то же время возвращая акварель). Нет, нет, я не могу принять такой подарок...
ВРУБЕЛЬ. Не можете?
ПРАХОВА. Когда вы у нас забываете наброски, мы подбираем. Это для нас как ваши подарки. А эта вещь слишком значительна. Предложите Терещенко, он с радостью купит.
ВРУБЕЛЬ. Но я хочу ее подарить вам.
ПРАХОВА. Это как дорогой перстень, которого я не могла бы принять ни от кого, тем более от вас...
ВРУБЕЛЬ. Это всего лишь эскиз!
ПРАХОВА. Нет.
ВРУБЕЛЬ (вспыхивая весь). Ах, вы не хотите! (Рвет лист на части, бросает их на пол и выбегает вон.)
ПРАХОВА (подбирая обрывки акварели). Сумашедший!

                     13
Виды Москвы конца XIX века. У дома Саввы Ивановича Мамонтова на Садовой останавливаются Михаил Врубель и Валентин Серов, которого в кругу друзей зовут Антон (по детскому имени Тоша и Антоша). Серов небольшого роста, коренастый крепыш, одетый чисто, но мешковато; угрюм на вид, но по речи шутлив; ему 24 года, недавно женился. Врубель строен, чуть выше ростом Серова, одет во все новенькое, щеголевато, обут, как альпинисты, в высоких чулках; ему 33 года. Но разницы в возрасте они не замечают как однокашники по Академии художеств.

СЕРОВ. В семье Саввы Ивановича Мамонтова и Елизаветы Григорьевны - в этом доме и в Абрамцеве - меня приняли еще ребенком как родного... Здесь мои Пенаты. Савва Иванович явно заинтересовался тобой, хотя ты держишь себя аристократом среди купцов. И где ты всего этого набрался?
ВРУБЕЛЬ. В гувернерах. А Савва Иванович из купцов, которые выходят в герцоги. Приходится подтягиваться.
СЕРОВ. Отлично. Мне надо ехать в Домотканово, где у Дервизов гостит моя жена... Ух, я женат!
ВРУБЕЛЬ. Я очень, очень рад за вас - тебя и Ольгу Трубникову, сироту, которую приняли как родную в семье Симоновичей, где мы славно проводили вечера студентами. Дервиз сразу женился на Аделаиде, а ты все тянул...
СЕРОВ. Хорошо, у Дервиза состояние было, женился, купил имение Домотканово...
ВРУБЕЛЬ. И бросил Академию художеств, как я, думая подзаработать... Но лучше всех поступил ты, Антон...
СЕРОВ. Да, уговорил кузину позировать мне, мучил ее три летних месяца, на солнце приходилось ей сидеть ежедневно...
ВРУБЕЛЬ. Да, недаром у портрета такое длинное литературное название - «Девушка, освещенная солнцем».
СЕРОВ. Главное, Третьякову понравилась, и я почувствовал себя настоящим художником, вопреки всяческой хуле и смеху критиков. Но почему с Машей у вас роман таки-таки не сладился?
ВРУБЕЛЬ. Думаю, я, как бедный рыцарь у Пушкина, увлекся Богоматерью...
У дома с извозчика сходит Савва Иванович Мамонтов с характерно-выразительной головой, в общем, как с портрета Врубеля, написанного с него позже.
МАМОНТОВ (здороваясь за руки). Очень рад вас видеть. Пройдем сразу в мой кабинет и поговорим о деле.

Кабинет Саввы Ивановича. В глубине у стены скульптура Христа работы Антокольского. Входят Савва Иванович, Врубель, Серов.
МАМОНТОВ (с новым интересом глядя на скульптуру). Как она вам, Михаил Александрович? Я уже привык к вашим суждениям, всегда неожиданным.
ВРУБЕЛЬ. Коли уже привыкли, я не стану церемониться. Это не скульптура.
МАМОНТОВ. То есть как не скульптура?!
СЕРОВ всем видом, жестами и мимикой, выражает нечто, как бы отсутствие чего-то. Мамонтов глядит на Серова и что-то понимает.
МАМОНТОВ. Хорошо, хорошо, вам виднее. (Усаживается за стол, достает рукопись.) Вот драма «Царь Саул». Я буду читать, а вы смотрите, какого рода декорации и картины будут кстати.
ВРУБЕЛЬ. Это будет домашний спектакль?
СЕРОВ. Домашний, домашний, но будут играть актеры, которые завтра станут знаменитыми. И для меня там есть роль.
ВРУБЕЛЬ. А для меня?
СЕРОВ. А кто напишет Ассирию?
ВРУБЕЛЬ. За этим дело не станет.
МАМОНТОВ (во все глаза глядя на художников). И роль найдется. А главную роль - пророка Самуила - сыграет Константин Сергеевич Алексеев, из купцов, как мы, он взял себе псевдоним - Станиславский, артист, что говорить, быть ему великим.
СЕРОВ. С драмой я знаком. Мне надо собираться в дорогу.
МАМОНТОВ. Но к Рождеству ты обещал непременно приехать, Антон!

                     14
В мастерской Мамонтова при доме Врубель и Серов орудуют кистями, такое впечатление - дни и ночи, мы видим изображение под названием «Ассирийская ночь», которая возникает, как в яви.
Входит Мамонтов.

СЕРОВ. Кончили мы с Врубелем, то есть Врубель со мной, затея была его, я помогал ему как простой или почти простой поденщик.
ВРУБЕЛЬ. Художник и есть поденщик.
МАМОНТОВ. Великолепна «Ассирийская ночь»!
СЕРОВ. Идея была моя, зато на мою реальную живопись Врубель навел Ассирию.
МАМОНТОВ. Молодцы!

                    15
К весне 1890 года Врубель настолько освоился в доме Мамонтовых, что приступил к новой работе в кабинете Саввы Ивановича, о чем сообщает в письме к сестре от 22 мая 1890 года. Врубель за столом Мамонтова.

ГОЛОС ВРУБЕЛЯ. Вот уже с месяц я пишу Демона, то есть не то чтобы монументального Демона, которого я напишу еще со временем, а «демоническое» - полуобнаженная, крылатая, молодая уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами. Обстановка моей работы превосходная - в великолепном кабинете Саввы Ивановича Мамонтова.

Закатные лучи падают на картину, и фигура словно оживает; художник, почувствовав чье-то присутствие, вскакивает на ноги и оглядывается. Во всем доме летняя вечерняя тишина, хозяева переехали в Абрамцево, художник один, и его охватывает, как в детстве, пронзительное чувство одиночества в безмерных далях Земли и Неба, то есть Вселенной.

ВРУБЕЛЬ. Кто здесь? Да никого, кроме Демона.
ДЕМОН. Демона? Это имя юноши, каким ты изобразил меня?

Казалось, портрет заговорил.

ВРУБЕЛЬ. Кто ты? Могу ли я принять тебя за фантазию поэта, которая занимала меня с детства?
ДЕМОН. Моя жизнь многовариантна, и я могу предстать таким, каким ты знал меня с детства, только вочеловеченным ныне тобой.
ВРУБЕЛЬ. Всего лишь на холсте.
ДЕМОН. У природы и у художника одни и те же краски и формы. В высшей сфере бытия именно фантазии поэта и художника воссоздают действительность как прообраз вечности.
ВРУБЕЛЬ. Готов поверить... Гомер... Нет, надо разобраться, что происходит. Ситуация, знаете ли, напоминает ту, в какой Фауст заложил душу дьяволу? Предстоит ли нам сыграть роли Фауста и Мефистофеля? Я не против. Но закладывать душу, если она у меня есть и она бессмертна, я не намерен.
ДЕМОН. Скорее все обстоит как раз наоборот. Разве не ты вызвал меня к жизни, воссоздал в образе, который мне близок? Скорее это я заложил душу, а она бессмертна, за возможность вочеловечиться.
ВРУБЕЛЬ. Вочеловечиться! Какая радость? Участь человека незавидна.
ДЕМОН. У ничтожества, как у всякой твари, да. У человека-творца участь Бога-мастера.
ВРУБЕЛЬ. О, это я понимаю! И все же участь человека незавидна. Он смертен.
ДЕМОН. Лишь у смертного есть возможность обрести бессмертие. В этом его слава.
ВРУБЕЛЬ. Увы, я узнаю свои мысли! Что, я разговариваю с самим собой?
ДЕМОН. Конечно. Я здесь твое создание. Я здесь твоя душа.
ВРУБЕЛЬ. Моя душа? Нас двое, или я один?
ДЕМОН. Что значит один? Душа объемлет мироздание и вечность.
ВРУБЕЛЬ. Моя душа жаждет любви.
ДЕМОН. И славы.
ВРУБЕЛЬ. Нет, любви и совершенства. А слава - и хвала, как хула, лишь докука.
ДЕМОН. Но разве любовь не была для тебя всего лишь докукой?
ВРУБЕЛЬ. Для нищего художника, разумеется. Я жил всю мою юность, как нищий просит милостыни у храма, я - у красоты, когда она принадлежит художнику. Ныне я не богат, но и не беден уж слишком. Одет, как хочу. И этого мне довольно, чтобы думать о счастье. Возможно ли оно для меня?
ДЕМОН. Любовь ты в силах взлелеять так же, как свои создания, поскольку они заключают в себе тайну любви.
ВРУБЕЛЬ. Как! Я могу сотворить свое счастье? Впрочем, я всегда в это верил, невзирая на неудачи.

Проносится откуда-то издалека пение пленительного женского голоса. Художник замирает, но вдруг разносится колокольный звон, и он словно приходит в себя. В комнате было темно, закат давно отгорел.

ВРУБЕЛЬ. Это был всего лишь сон? Хотя бы сон... Вочеловеченный Демон - душа моя? Нет, прежде всего душа поэта, с которой он носился по всей Вселенной как отверженный дух, полный злобы, когда сам по себе он полон любви и света, первенец творенья. Таким я рос, но с ощущением тайн мироздания, тайн любви и бытия, что и есть, как и сказать иначе, демоническое.

                      16
Санкт-Петербург. Петербургская сторона. Просторная квартира полковника Кублицкого, отчима Блока, в Гренадерских казармах. Две комнаты с отдельной дверью из передней - кабинет и спальня.
Блок за письменным столом, Любовь Дмитриевна во внутренней комнате с окнами на Большую Невку.

      Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а
           (одна, готовясь ко сну)
Два года замужем. Всего-то? Странно,
Все кажется, давно, с начала встреч
В деревне, увлечения театром,
Когда у всех мы на виду таились,
Как дети малые, и друг от друга;
  (с жестами, словно репетируя роль)
Ни тени флирта, все всерьез - до скуки,
Как будто сватают нас против воли
И мы судьбой обречены быть вместе.
Ни слов, ни взгляда, ни касанья рук -
Приличья ради я, а он так робок?
Столь целомудренен? Иль я не нравлюсь?
О, нет! Он пел любовь и складом речи,
И видом молодца, пусть я не знала,
Что он поэт, поет любовь в стихах,
Исходит ими рядом и в разлуке,
Как пеньем оглушенный соловей.
(Распуская волосы, как золотой плащ, спадаюшие по телу.)
Мы б разминулись, если б не театр -
В сенном сарае средь лесов и далей.
Он Гамлет, я Офелия - в игре
Мы смело взор вперяли друг на друга
С любовью тайной и тоской безумной,
В предчувствии соблазнов и потерь,
Еще глухих, далеких, словно зори.

Б л о к (за столом). Там, за кулисами, впервые она заговорила просто и ясно, со вниманием и лаской, о чем бы речь ни шла, языком любви, предчувствия и обещания счастья - розовая девушка, дочь Менделеева, гениального ученого, Саваофа.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а (выглядывая в окно на звездное небо). Мы были уже в костюмах Гамлета и Офелии, в гриме. Я чувствовала себя смелее. Венок, сноп полевых цветов, распущенный напоказ всем плащ золотых волос, падающий ниже колен... Блок в черном берете, в колете, со шпагой. Мы сидели за кулисами в полутайне, пока готовили сцену. Помост обрывался. Блок сидел на нем, как на скамье, у моих ног, потому что табурет мой стоял выше, на самом помосте. Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, а главное, жуткое - я не бежала, я смотрела в глаза, мы были вместе, мы были ближе, чем слова... (Отходя от окна со вздохом) Этот, может быть, десятиминутный разговор и был нашим "романом" первых лет встречи, поверх "актера", поверх вымуштрованной барышни, в стране черных плащей, шпаг и беретов, в стране безумной Офелии, склоненной над потоком, где ей суждено погибнуть.

                 Б л о к
Тоску и грусть, страданья, самый ад -
Все в красоту она преобразила.

Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Как-то так вышло, что еще в костюмах (переодевались дома) мы ушли с Блоком вдвоем, в кутерьме после спектакля, и очутились вдвоем Офелией и Гамлетом в этой звездной ночи. Мы были еще в мире того разговора, и было не страшно, когда прямо перед нами в широком небосводе медленно прочертил путь большой, сияющий голубизной метеор. Даже руки наши не встретились, и смотрели мы прямо перед собой. И было нам шестнадцать и семнадцать лет.
                Б л о к
        (выходя из-за стола)
Я шел во тьме к заботам и веселью,
Вверху сверкал незримый мир духов.
За думой вслед лилися трель за трелью
Напевы звонкие пернатых соловьев.
"Зачем дитя ты?" - мысли повторяли...
"Зачем дитя?" - мне вторил соловей...

И вдруг звезда полночная упала,
И ум опять ужалила змея...
Я шел во тьме, и эхо повторяло:
"Зачем дитя ты, дивная моя?!!?

Сцена погружается в сумрак то летних вечеров в деревне, то зимних в городе; Блок и Любовь Дмитриевна то предаются воспоминаниям, то сходятся вместе  - тогда и теперь.

Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Прошло целых три года, пока в наших отношениях чуть что-то забрезжило, это при всей интенсивности переживаний юноши, пишущего стихи, о чем он до сих пор скрывал.
Б л о к. В ту пору, в начале нового века, я жил лирикой Владимира Соловьева, видя в нем властителя своих дум. И ясно сознавал также: есть и еще властители всего моего существа в этом мире, но они заходят порою в мир иной (конечно, в воображении моем и мыслях) и трудно отделимы от божественного. Впрочем, все эти мистические переживания так бы остались втуне или рассеялись бы, как краски заката, может быть, если бы я встретил живой отклик, способный опалить мои крылья, слепленные, как у Икара, воском; отзыва не было, благовоспитанная барышня таилась, и я довольствовался крохами здесь, возносясь до видений в мирах иных.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. И вот пришло "мистическое лето". Я всегда угадывала день, когда он приедет - верхом на белом коне и в белом студенческом кителе. Одевалась я теперь уже не в блузы с юбкой, а в легкие батистовые платья, часто розовые. Блок был переполнен своим знакомством с символистами. Знакомство пока еще лишь из книг.
Б л о к. Любовь Дмитриевна проявляла иногда род внимания ко мне. Вероятно, это было потому, что я сильно светился. Нет худа без добра. Началось то, что "влюбленность" стала меньше призвания более высокого, но объектом того и другого было одно и то же лицо.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Но ведь вы же, наверно, пишете? Вы пишете стихи?
Б л о к. Да, пишу.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Что же вы, декламируя всех, ни разу не прочли?
Б л о к. Я покажу их вам, и тогда, быть может, вы поймете.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. В следующий раз он привез мне переписанные на четырех листках почтовой бумаги четыре стихотворения. Читала их уже одна.

             Б л о к
          (про себя)
Не призывай. И без призыва
        Приду во храм.
Склонюсь главою молчаливо
        К твоим ногам.
И буду слушать приказанья
        И робко ждать.
Ловить мгновенные свиданья
        И вновь желать.

Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а (краснея). Что же - он говорит? Или еще не говорит? Должна я понять, или не понять?

               Б л о к
Предчувствую Тебя. Года проходят мимо -
Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,
Но страшно мне: изменишь облик Ты...

Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а (в шубке). Началась зима, принесшая много перемен. Я стала учиться на драматических курсах, кроме Бестужевских. Часто после занятий мы шли вместе далекий путь и много говорили. Раз, переходя Введенский мостик, у Обуховской больницы, спросил Блок меня, что я думаю о его стихах. Я отвечала ему, что я думаю, что он поэт не меньше Фета. Это было для нас громадно... Мы были взволнованы оба, когда я это сказала. Но всем этим он жил, а я? Я теряла терпение и решила порвать с ним. Предлог? Нас видели на улице вместе, и это мне неудобно. Ледяным тоном: «Прощайте!» - и ушла.
Б л о к. Я был вне себя и, наверное, давно и еще почти что год, потому что мы, встретившись вновь, даже говорили о самоубийстве моего друга, об участившихся случаях и применительно к себе, и Любовь Дмитриевна не находила мою мысль странной. Я  купил револьвер, еще один, поменьше, и вот однажды составил записку: «В моей смерти прошу никого не винить. Причины ее вполне «отвлеченны» и ничего общего с «человеческими» отношениями не имеют. Поэт Александр Блок». И отправился на бал в Дворянском собрании, ежегодно устраиваемый курсистками.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. В многолюдной толчее он нашел меня сразу. Дальше я уже не сопротивлялась судьбе; по лицу Блока я видела, что сегодня все решится... Так, часа в два он спросил, не устала ли я и не хочу ли идти домой. Я сейчас же согласилась. Когда я надевала свою красную ротонду, меня била лихорадка, как перед всяким надвигающимся событием. Блок был взволнован не менее меня.
Б л о к. Музыка шумного, веселого бала все звучала во мне, я был в обычном своем состоянии внутреннего восторга, когда мне молчать легче, чем говорить.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Мы вышли молча, и молча, не сговариваясь, пошли вправо по Итальянской, к Моховой, к Литейной - нашим местам. Была очень морозная, снежная ночь. Взвивались снежные вихри. Снег лежал сугробами, глубокий и чистый.
Б л о к. На утре дней всего обновленнее и привлекательнее смотрится росистая земля. Вы знаете это. Гладь ее видна далеко и знаешь, что дальше еще тоже нет границ, а такие же дымки, деревья, деревни, беленькие колокольни... Оттого мне грустно и приятно проезжать летом десятки верст и видеть необычайное многообразие мхов, болот, сосен и лиственного леса, и вдруг - мшистое бревно, потрескавшаяся паперть, красная решетка, лица мужчины и женщины, ребятишки, утки, петухи, кузнецы с лошадьми - и всегда тропинка или дорога - главное, среднее, спереди и сзади, оставленное и манящее в гору и под гору. Тут особенные мысли... Тут то безмерное и родное, Великое, что пугает и влечет.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Да.
Б л о к. Вы там, из него вы явились, не ведая, что несете в себе. Это - сила моей жизни, что я познал, как величайшую тайну и довременную гармонию самого себя, - ничтожного, озаренного тайным Солнцем ваших просветлений. Могу просто и безболезненно выразить это так: моя жизнь, то есть способность жить, немыслима без Исходящего от вас ко мне некоторого непознанного, а только еще смутно ощущаемого мной Духа. Если разделяемся мы в мысли или разлучаемся в жизни (как после «разрыва» 29 января) - моя сила слабеет, остается только страстное всеобъемлющее стремление и тоска.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Теперь уже поздно.
Б л о к. Еще раз говорю вам твердо и уверенно, что нет больше ничего обыкновенного и не может быть, потому что Судьба в неизреченной своей милости написала мне мое будущее и настоящее, как и часть прошедшего, в совершенном сочетании с тем, что мне неведомо, а по тому самому служит предметом только поклонения и всяческого почитания, как Бога и прямого источника моей жизни или смерти.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Все это не ново для меня. И поздно теперь об этом говорить. Еще тогда в душе моей что-то оборвалось, умерло. Я слишком долго ждала от вас простых и ясных слов, идущих из сердца. Я уже не люблю, и если и прощу ваше молчание, вряд ли это чему-нибудь поможет.
Б л о к. Мое молчание?! Я непрерывно все дни, все часы в течение пяти лет и бесчисленных веков говорю с вами. Я же должен передать вам ту тайну, которой владею, пленительную, но ужасную, совсем не понятную людям, потому что об этой тайне я понял давно уже главное, - что понять ее можете только Вы одна, и в ее торжестве только Вы можете принять участие.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а. Что же я должна сделать?
Б л о к. Как! Я люблю вас, и для меня это вопрос жизни, как вы примете мои слова. Моя жизнь в ваших руках. Я отдаю ее вам. В вашей воле принять или повергнуть ее.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а (не помня себя). Да.
Б л о к (доставая из кармана сложенный листок). Утром меня не было бы в живых.
Л ю б о в ь  Д м и т р и е в н а (скомкав в ладони листок). Боже!
Б л о к (весело). Извозчик! Он давно следует за нами, хочет покатать.
                         Поцелуи на санях.

 



« | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | »


Предыдущий выпуск | Архив | Наверх страницы


Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены