Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Феномен

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ АЛЬМАНАХ

№1(5) Январь-март 2008 года.

Мемуары Бенуа. Заметки на полях.

 Эти выписки из «Моих воспоминаний» Александра Бенуа с краткими замечаниями кое-где я беру из одной из тетрадей 1981 года, с возможными дополнениями из двух томов, которые лежат у меня на столе, с новыми комментариями в русле разработки эстетики Ренессанса в России, хотя в ту пору меня больше всего привлекала бытовая сторона эпохи рубежа XIX - XX веков, что в данном случае может быть всего интереснее и для интернет-публики. Разумеется, выписки привожу выборочно.

1)  В белые ночи Нева, перевозчик... (Юноша Бенуа, возвращаясь со свидания с возлюбленной, переезжает через Неву на лодке со стороны Петропавловской крепости со шпилем Петропавловского собора в вышине.)
«Играли куранты «Коль славен наш господь» и сейчас же затем «Боже, царя храни». Музыки этой хватало почти на весь переезд, так как темп был крайне замедленный, но различить, что именно слышишь, было трудно...».

Далее в книге: «Говорят, узников, заключенных в крепости, ежечастные эти переливы, длительное это капанье звуков в ночной тиши доводило до отчаяния, до безумия. Возможно, что и так. Куранты звучали, как плач, а то и как медленно читаемый и тем более неумолимый приговор. Этот приговор носил сверхъестественный и прямо-таки потусторонний характер уже потому, что произносила его высокая башня...»

2) Начиная писать свои мемуары в Париже, сидя у открытого окна на Сену летом 1934 года, Бенуа прежде всего делает признание в любви к родному городу.
«Вообще во всем Петербурге царит изумительно глубокая и чудесная музыкальность. Пожалуй, это идет от воды (по количеству рек и каналов Петербург может соперничать с Венецией и Амстердамом), и музыкальность эта как бы заключается в самой влажности атмосферы». Очевидно, следует добавить: заключенной во красоте архитектуры и садов.

3) Про похороны. «Православные отправлялись на последнее местопребывание на дрогах под балдахином из золотой парчи со страусовыми перьями по углам и золотой короной посреди. Парчовый покров почти скрывал самый гроб. Дроги же лютеран и католиков были также с балдахином, но они были черные и вообще «более европейского вида». И тех и других везли ступавшие медленной поступью лошади в черных до земли попонах, а на боках попон красовались большие пестро раскрашенные гербы...

... Печальная торжественность шествия подчеркивалась тем, что всю вереницу носителей орденов, шествующее пешком духовенство и самую колесницу окаймляли с двух сторон - одетые во все черное господа в цилиндрах с развевающимся флером, несшие среди дня зажженные фонари.

Эти «факельщики» на богатых похоронах были прилично одеты и шли чинно, строго соблюдая между собой расстояние, если же покойник был попроще (лошадей всего пара, да и дроги без балдахина), то в виде факельщиков плелись грязные оборванцы с лоскутами дрянного крепа на продавленных шляпах, и шли они кое-как, враскачку, так как они успевали еще до начала похода «выпить лишнего».

4) О проходах войск и военных парадах. «До чего были эффектны белая или красная с золотом парадная форма гусар, золотые и серебряные латы кирасир, кавалергардов и конногвардейцев, высокие меховые шапки с болтавшимся на спине красным языком конногренадеров, молодцевато набок одетые глянцевитые шапки улан и т.д.
Особенный восторг во мне вызывали оркестры - как те, что шествовали пешком, так особенно те, что, сидя на конях, играли свои знаменитые полковые марши».

5) «Подходя к десяти годам, я стал сознавать, что я обожаю свою мать (до этого как бы полное слияние, а отец - как отдельный человек), что она мне дороже всего на свете и она меня понимает лучше, чем кто-либо. Это не значит, чтоб между мной и ею не случалось споров или чтоб я частенько не огорчал ее или на нее не обижался. Я был слишком своеволен и причудлив, чтобы вообще между мной и кем бы то ни было могли существовать отношения de tout repos (ровные, мирные - франц.).

Надо сознаться, что свою тогдашнюю репутацию «невозможного и несносного мальчишки» я вполне заслуживал. Но как раз мамочка всему этому моему своеволию оказывала полное доверие, оно ее не пугало, и даже когда она меня бранила и упрекала, я явственно различал под сердитыми (столь ей не свойственными) тонами не только ее безграничную нежность, но именно и это ко мне доверие. Она не сомневалась, что все со временем обойдется, и может быть именно благодаря ее доверию оно и обошлось».

6) Характер матери Бенуа удивителен. Вообще та эпоха богата удивительными женщинами. Это были либо просто прекрасные матери и жены или сами знаменитости.
«...Она была настоящей музой моего отца и всего нашего дома. Одна ее манера думать и излагать свои мысли, ее чуткая правдивость, ее глубокое понимание других (понять - простить, была одной из ее постоянных поговорок), ее терпимость, ее беспредельная доброта, заставлявшая ее всегда и во всем жертвовать собой и совершенно отрешаться от каких бы то ни было личных утех, - все это вместе производило то, что она как-то вся светилась изнутри. Она представляла собой удивительно цельную и на редкость выдержанную человеческую личность.  

Иногда мне казалось, что ее печалит ее собственная неспособность разделять художественные эмоции окружающих, тогда как «излияния художественных чувств» были в нашем доме чем-то обыденным. Мне становилось жаль ее, когда она признавалась, что «ничего не видит там, где я видел чуть ли не отверстые небеса». Однако, быть может, именно то, что она была «бездарна на художественные переживания», способствовало тому, что она была такой «чудесной женщиной». Будь в ней больше какого-либо эстетического начала - я убежден, это нарушило бы ее моральный облик. В ней, маловерующей, не понимавшей фантазии, поэзии, религии и церкви, все же светилась несомненная благодать божия».

Разумеется, это была в ней благодать «человеческой личности», человечность, воплощение нового гуманизма, что Пушкин запечатлел в Татьяне Лариной и что у Тургенева обрело тип «тургеневских барышень».

7) «У мамочки в спальне, как всегда тогда полагалось, стоял специальный туалетный стол работы Гамбса - с зеркалом в изогнутой раме и с десятками всяких ящиков для драгоценностей и косметики. Самих этих «бижу» у нее было не так мало, но кроме подаренной когда-то женихом эмалевой брошки в виде цветка иван-да-марья, она из этих сокровищ ничего не носила, а когда обе ее дочери вышли замуж, то девять десятых маминых драгоценностей перешла к ним, а самый туалетный стол оказался у сестры Камиши, после чего уже мама причесывалась перед своим маленьким зеркальцем, попросту стоявшим на комоде. Причесывалась она всегда на один манер, гладкими, разделенными пробором, прядями с шиньоном из ее же волос, пришпиленным на затылке.

Всего же замечательнее то, что у матери за всю ее жизнь было всего одно вечернее платье. Сшито оно было как подвенечное, в 1848 г., но затем добротный без износу шелковый штоф выдержал целых сорок лет, подвергаясь бесконечным перешиваниям, чисткам, а то и перекраске... Из преувеличенно длинного шлейфа выкраивались воланы, перехваты, буфы... Сколько раз папа настаивал на том, чтобы мамочка сделала себе новое платье, но она об этом и слышать не хотела. Впрочем, для полуторжественных обедов и для театра она себе сделала еще два платья темного цвета - одно бархатное и одно канаусовое - но от форменно вечернего, бального она решительно отказывалась. В конце концов от шлейфа остался лишь куцый кусочек, а в целом «вечное» платье из белого превратилось в светло-фиолетовое. Могло и так сойти».

8) Приходится пропускать массу интересного о прислуге, о семействе Бенуа, о родословной с корнями во Франции и Венеции, о прадедах и дедах, внесших свою лепту в развитие русской культуры, о дядьях и братьях...
Театрализация похорон и парадов войск смыкается с балаганами в праздничные дни, вообще с театром в различных вариациях.
Представление Петрушки. Петрушечник обставлял свое появление пронзительным визгом, хохотом и словами, какие произносил так, как будто он зажимал пальцами обе ноздри - за щекой у него было специальное устройство для этого.

На даче. «Быстро расставляются ситцевые пестрые ширмы, «музыкант» кладет свою шарманку на складные козлы, гнусавые, жалобные звуки, производимые ею, настраивают на особый лад и разжигают любопытство. И вот появляется над ширмами крошечный, но очень уродливый человечек. У него огромный нос, а на голове остроконечная шапка с красным верхом. Он необычайно подвижный и юркий, ручки у него крохотные, но он ими очень выразительно жестикулирует, свои же тоненькие ножки он ловко перекинул через борт ширмы. Сразу же Петрушка задирает шарманщика глупыми и дерзкими вопросами...»

Это Пролог, а сама драма: Петрушка ухаживает за Акулиной Петровной; соперник - бравый усатый городовой, которого в ярости Петрушка бьет и за что попадает в солдаты; там убивает своего унтера; интермедия - два черномазых арапа с палками, которыми колошматят друг друга по деревянным башкам; и снова Петрушка, который продолжает буянить; внезапно появляется фигурка, которую шарманщик выдает за «барашка»; Петрушка в восторге садится на «барашка» верхом; «барашек» бежит туда и сюда и вдруг сбрасывает седока и предстает чертом, который Петрушку уводит в преисподнюю.
«Шарманщик играет веселый галоп, и представление окончено».

Был Петрушечник и аристократический, его показывали на елке и на детских балах. «Салонный» петрушечник, одетый чуть ли не во фрак. «Ширмы у него были шелковые с бархатным бортиком и золотой бахромой, а шарманщик был гладко выбрит и чисто одет. Инструмент у него был новый, с более мягким звуком... Самые куклы были одеты в атлас и в блестящую мишуру...
«До слез смеялась аудитория на этих спектаклях, веселым задором сияли лица прелестных девочек в розовых открытых платьицах с цветными бантами в распущенных волосах!»

Та эпоха переживала настоящий расцвет детских театриков... Ребенок получал коробку в подарок, в котором были уложены и портал, и и занавески, и целые постановки, и труппа вырезанных из бумаги актеров...
Коробка с пьесой «Конек-Горбунок, коробки из Германии для постановки «Вильгельма Телля», «Дон Жуана», «Орлеанской девы» и даже «Фауста».

«Кроме плоских бумажных куколок, у меня были и марионетки (тоже на проволоках), которые мне привозила бабушка Кавос из Венеции. Это были «совсем как настоящие» человечки-кавалеры в фетровых шляпах и в кафтанах с золотой мишурой, жандарм в треуголке с саблей в руке, Арлекин со своей batte (деревянной саблей (франц.), Полишинель с крошечным фонариком, Коломбина в веером».

9) Культ «заграницы» - повсеместный.
«Много было смешного и много было несправедливого в этом поклонении русских чужому; жизнь тогдашней России обладала, в сущности, большей (и даже ни с чем не сравнимой) прелестью, но к этой прелести так привыкли, что ее больше не замечали. О ней скорее можно было слышать восторженные отзывы от заезжих иностранцев - особенно от англичан, но мы этим восторгам не верили и принимали их за вежливые комплименты. С другой стороны, всякие уродливые и дурные стороны российского быта - будь то на улице или дома - лезли в глаза, люди «тонкого вкуса» не переставали их обличать, находя в этих обличениях своеобразное упоение».

И насколько же мы продвинулись вперед?!?
Это мое замечание 1981 года. А ныне?! Дошли до разрушения великого государства и продолжают поносить его.

«Мы просто не умели осознать и оценить то, что составляло самые устои нашего же жизненного счастья. Лишь постепенно однобокое отношение к своему стало меняться. Перевалив двадцатипятилетний возраст, мы даже пережили искреннее и прямо-таки бурное увлечение всем русским. Мы прозрели, и это прозрение освежило нас, обогатило нашу душу. Но «прозрев», мы не изменили и прежним детским идеалам. Мы не променяли одно на другое (что почти всегда служит обеднению), а приобретая новое, присоединяя новый опыт к старому, мы обогащались, и надо прибавить, что это новое прекрасно укладывалось рядом со старым».

10) Пропускаю о костюмированных балах у старшего брата этажом выше, пропускаю о «романе жизни» Бенуа и Анны Кинд, что можно было бы воспроизвести в жанре историй любви, однако уже совершенно вызрел замысел комедии «Волшебная свирель» о юности будущих мирискусников, что будет иметь продолжение - о «Русских сезонах» в Париже, - дилогия, что составит интереснейший материал для телесериала.

Нет, все-таки приведу выписки. «Наверху». С тех пор, как брат Альбер (известный акварелист) с семьей поселился на верхнем этаже прародительского дома Бенуа, для Шуры наступили веселые времена.
«Стоило только подняться на двадцать три ступени по черной лестнице, и я уже оказывался у кухонной двери брата, а оттуда прямой ход по коридору приводил либо в большую белую залу, где я его или его жену часто заставал за роялем, либо в его кабинет, где он с таким мастерством готовил архитектурные проекты или заканчивал свои акварели, либо, наконец, в «детские», где находил своих двух племянниц и их маленького брата».

«Здесь царила артистическая свобода и беспечность, а это особенно нравится в детстве и в юности».

Альбер. «В этом 30-летнем «муже» оставалась масса детского, и эта детскость сказывалась... в его ненасытной потребности к забаве... Достойной парой ему являлась его жена Мария Карловна - женщина в полном расцвете сил и красоты, веселая, склонная ко всякого рода балагурству, добродушная, очень неглупая, порядочно начитанная, а к тому же столь же превосходная пианистка, сколь превосходным художником был ее муж. И он и она естественно притягивали в свой дом самых разнообразных представителей искусства, литературы, музыки и просто «света».

Известен «Портрет М.К.Бенуа» И.Е.Репина. За работой знаменитого художника над портретом Марии Карловны следил непосредственно юный Шура Бенуа, как и за работой брата над акварелями, - среда и неуемная страсть к искусству заменили ему Академию художеств.

«Не говоря уже об именинах и рождениях, по всякому поводу наверху устраивались обеды и завтраки, а по вечерам более или менее интимные «танцульки»; а раз в году непременно грандиозный маскарад, для которого многие (и особенно художники) норовили придумать особенно пикантные, смешные и роскошные костюмы.
Самый пышный из этих маскарадов был устроен на Масленой в 1883 г. В этот вечер альберовский зал среди бала в один миг (как в театре) превратился в ярмарку, с сотнями фонариков, с гирляндами цветов, свешивавшихся с потолка, а в каждой двери появилось по лавочке, в которых шла штучная торговля всякой потешной ерундой.
Хозяйка дома щеголяла в очень рискованном и очень оголенном туалете наяды, а Альбер носился по всем комнатам, наряженный (с полным на то основанием) волшебником - в длинную черную, усеянную звездами, мантию. Да и я был не плох в виде маленького Мефистофеля - весь в красном, с традиционным перышком на остроконечной шапочке. Этим костюмом я был очень доволен, часто наряжался и в будни...»

На этом балу были и сестры Марии Карловны: Соня, которая жила у сестры и училась пению, ее вокализы и разучивание всяких арий «наверху» слышал Шура у себя, что ему, с одной стороны, мешало, с другой - он невольно брал уроки пения и распевал вовсю все арии из репертуара барышни своим дискантом, изумляя ее своими трелями, ну, это пока у него не пробился мужской голос, - и там была Атя, младшая из сестер, тринадцати лет, как и Шура, наряженная самим Альбером как «Музыка», при этом он не то в шутку, не то всерьез объяснялся в любви, весьма влюбчивый, в то время как за наядой увивался морской офицер, - эта история закончится разводом, но Мария Карловна чуть позже выйдет замуж за другого своего поклонника.

11) В пятнадцать-шестнадцать лет Шура Бенуа, который дружил с братом Ати, то есть Анны Кинд, наконец обратит на нее внимание, поначалу это будет всего лишь флирт гимназиста с ученицей Петершуле, чтобы затем, с перипетиями, размолвкой и разлукой в два года, когда девушка, поступившая на службу, чуть не вышла замуж, уже была помолвлена, между ними вновь разыграется любовная история, - ее первую стадию родные не принимали всерьез, а теперь все выступили против них, что обречет влюбленных на одиночество в течение трех лет, до окончания Университета Бенуа, и этот роман продлится до конца жизни.

Есть портрет Анны Карловны в маскарадном платье (начала XIX века), написанный Константином Сомовым в 1896 году, - такой она предстала на костюмированном балу в доме Марии Карловны, вышедшей замуж за инженера, весьма богатого, что она устроила для ее подрастающих детей. Есть картина Льва Бакста «Ужин» (или «Дама с апельсинами»). Хотя лицо молодой женщины, сидящей одна за столом в кафе, не прописано достаточно отчетливо, но вся пластика линий ее тела, особое сочетание живописности и графичности ее изображения создает именно тот образ Анны Карловны Кинд, теперь Бенуа, какой она была в жизни и что трудно уловить из мемуаров и фотографий. Вечно женственное проступало в ней, что и составляло прелесть и основу «романа жизни» Александра Бенуа.

12) Товарищи.
Шура Бенуа, увлекаясь музыкой, живописью, театром, запустил занятия в казенной гимназии, и его определили в частную гимназию К.И.Мая, где он тоже не очень успешно учился, в частности, из-за рано проснувшейся чувственности и любовной истории, весьма изнутрительной, здесь уж наоборот, с впадением в аскетизм, с еженедельными посещениями церкви, он католик, она лютеранка, а ходили в Реформатскую церковь, оба верующие, хотя вокруг среди родных и сверстников мало кто верил. Но именно в гимназии Мая он встретил своих будущих друзей. Здесь имеет смысл выделить семью Димы Философова.

Отец Владимир Дмитриевич Философов, несмотря на как бы выисканную фамилию, был из коренных русских, важный сановник, член Государственного совета, который мог бы выйти в министры, если бы не увлечение его жены Анны Павловны (урожденной Дягилевой) просвещением, вплоть до сочувствия революционерам, даже была выслана за границу, она осталась до старости общественной деятельницей, была одной из учредителей Бестужевских женских курсов.
Александр Бенуа сам рос в исключительной семье, правда, с иностранными корнями, они были «городские люди», у них дачи, а у Философовых - имение.

«Помещичья же природа Философовых давала всему их быту своеобразную прелесть... Это был тот самый класс, к которому принадлежали все главнейшие деятели русской культуры XVIII и XIX столетий, создавшие прелесть характерного русского быта... Он выработал самый темп русской жизни, его самосознание и систему взаимоотношений между членами одного семейного «клана». Всякие тонкости русской психологии, извилины типично русского морального чувства возникли и созрели именно в этой среде.

Бывая у Философовых, я проникся особого уважения ко всему этому, столь своеобразному и до той поры мне ведомому лишь через книжки и «вымыслы» поэтов. С внешней стороны этот быт мало чем отличался от нашего, но по существу то были все же миры различные».

«В этом доме, несмотря на полную непринужденность, на царившее в нем почти непрерывно веселое настроение, на массу молодежи, на временами очень разношерстное сборище людей, всегда царил «хороший тон», который не надо смешивать с рецептами светского приличия, а который естественно рождался и процветал. И во мне действие этого хорошего тона выражалось, между прочим, в том, что я, не переставая веселиться у Философовых, не корчил из себя шута, не ломался и не фиглярничал, чем я грешил (из вящего самолюбия, из желания обращать на себя внимание) с раннего детства.

Веселились же у Философовых часто и по всякому поводу. Собиралась масса народу - старого и молодого; какие-то генералы, адмиралы и сановники засаживались за карты с почтенными дамами; кузены и кузены кузенов (а то и дяди помоложе) тут же дурачились, как малые дети, играли в «маленькие игры», спорили, разыгрывали шарады. Почти всегда все это переходило в танцы, и в таких случаях в самой просторной комнате квартиры, в почтенном, чуть мрачном кабинете члена Государственного совета ставилось пианино (обыкновенно находилось в Диминой комнате), и я или Валечка лихо разыгрывали наш «салонный репертуар»: вальсы, польки, мазурки, кадрили».

На стенах висели картины, среди прочих, кисти Кипренского и Венецианова, а также портреты, писанные своим крепостным художником, что даже озадачивало, рабское состояние собрата, жившего еще недавно. Между тем в этой удивительной семье ключница Дуняша, бывшая крепостная, прислуга, восседала за обедом во главе стола.

13) Не менее хорошо и интересно было Шуре Бенуа у Сомовых, которые жили в собственном доме по Екатерингофскому проспекту, неподалеку от большого собственного дома Бенуа на Никольской улице (ныне Глинки), в двух шагах от Мариинского театра, сооруженного Альбертом Кавосом, дедом Шуры Бенуа.
Андрей Иванович Сомов, хранитель Эрмитажа, был тоже из коренных русских и даже из какого-то древнего рода. Суровый на вид, он благодушно сносил даже смех его детей (у Кости были брат Саша и сестра Анюта) над его рисунками, а Костю называл не иначе, как «гением», в чем тот первый и долго, может быть, всегда сомневался. Уют в доме создавала Надежда Константиновна.

14) Шура Бенуа в гимназии Мая подружился прежде всего с Валечкой Нувелем, который был таким же скороспелым юношей, как он, курил сигары, оба они увлекались театром и чтением, не говоря о музыке. Отдельно держались Дима Философов и Костя Сомов, при этом они постоянно обнимались и чуть ли не целовались. Дима свысока отнесся к Шуре, зная о жизни его семьи от его кузины, вообще любил задирать. Затем он заболел, а через год Костя Сомов оставил гимназию, и Дима, пропустив год по болезни, счел за благо примкнуть к Бенуа и Нувелу, еще к двум гимназистам, которые составили устав «Общества самообразования», по сути, создали кружок любителей искусства, еще с неясными целями и призваниями, бесконечно далеких от тех свершений, казалось бы, нежданно-негаданно выпавших на их долю. Но вдохновенное постижение явлений искусства, как бы взаимовоспитание чувств и художественного вкуса единомышленников оказались в высшей степени плодотворны, с переходом к практической деятельности с изданием журнала и в формировании молодых художников, которые именно в это время состоялись и обрели известность.

Когда Шура Бенуа, заканчивающий в 20 лет гимназию, познакомился с Левушкой Бакстом, «вольноприходящим учеником» Академии художеств, который придерживался еще всецело эстетики передвижников, балет же считал предосудительным зрелищем, а Костя Сомов, сочтя себя совершенно неспособным учиться в гимназии, поступил в Академию художеств, где тоже пребывал в сомнениях, - не было абсолютно никакой ясности, что из них выйдут первоклассные художники. Но сообщество молодых энтузиастов уже обнаруживало свои познания и цели, чтобы заручиться поддержкой выдающихся меценатов. Дальше - больше.

Кроме чисто художественных натур, волей судьбы, в кружке любителей искусств оказались Дима Философов и его кузен из Перми Сережа Дягилев, чисто деятельные натуры, при этом первый более в сфере мысли, второй - всецело в сфере искусства, в полном соответствии с умонастроением (богоискательство) и запросами эпохи (шоу-бизнес).

Здесь можно остановиться, чтобы проследить уже в мире искусства творчество Александра Бенуа, Льва Бакста, Константина Сомова и других художников, а также Сергея Дягилева. Это будут статьи «Художники «Мира искусства» и «Дягилев и «Русские сезоны» в Париже», каковые уместно поместить в разделе «Ренессанс в России и мировая художественная культура XVIII - XX веков». Вместе с тем «Мемуары Бенуа» предстанут в виде пьес и сценария для сериала.




Предыдущий выпуск | Архив | Наверх страницы


Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены