C:\Users\Henry\AppData\Local\Temp\F3TB8F9.tmp\ru_index1.tpl.php Петр Киле. ВОСХОЖДЕНИЕ. Фантастика, миф. Новая редакция. / Эпоха возрождения


Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

ВОСХОЖДЕНИЕ. Фантастика, миф. Новая редакция.

  


                                                О, я хочу безумно жить:
                                                Все сущее - увековечить,
                                                Безличное - вочеловечить,
                                                Несбывшееся - воплотить!
                                                                  А. Блок.


                   ПРОЛОГ

Поэт, словно пребывающий в полете:
- Прозрачный, чистый, лучезарный свет! Из всех чудес его чудесней нет. Вся в зелени, в цвету планета - жизнетворящая стихия света… Природа - таинство его, игра, и сон, и торжество, как солнце блещет из-за тучи…
Материя и дух летучий вкруг звезд несущихся планет, праформа вещества и сущность - свет, бегущий вечно во Вселенной, как мысль в полете вдохновенной, рожденной им, себе под стать, чтоб таинства свои познать.

Мы видим воочию, как в смене кадров, и слышим голос поэта:
- О, тихая природа! Милый вешний край! Ласкающий и жгучий, словно Эрос, май!
Эдем! Эдем! И красота! Все здесь. Но смерть, повсюду нищета и днесь, и в войнах сотрясается планета из века в век, как жизни скорбной мета.
Лишь свет все вновь творит весной, а вкупе с ним мастеровой, и красота, сияние всего живого, восходит в мире вешнем снова на острие луча.
Но человек, рожденный для познанья природы света, тайны мирозданья, в зените озарений гаснет, как свеча.

В сиянии света проносится Земля.

Постигший тайну света, Аристей из света воссоздал людей, бессмертных, словно боги…
Здесь таинство природы и искусства, поэзии пленительные чувства, - но мир убогий у вечности, у высшей красоты не принял взлетов мысли и мечты.
О, свет бессмертный! Феб в венке из лавра! Зачем вся роскошь дара и высших вдохновений, если Рок и человечеству все множит бремя впрок, и все живое безвозвратно канет на островке в безбрежнем океане?!


ГЛАВА ПЕРВАЯ

                      1
Высоко в горах. Спутники Аристея Навротского; Аристей; феи.

Один из спутников смотрит вниз:
- Здесь спуск к реке опасен. Скоро ночь. Долина в сумерках уже сокрылась.
- Пологий склон я вижу впереди! – восклицает второй.
- Ну, до него еще три дня пути. А где Навротский, странный наш ученый?
Третий смеется:
- Ученый? Нет, художник несравненный.
- Рисует, без сомненья, он прекрасно. Детина, рад природе, как ребенок; без сил то падает, то вновь бежит, каменья драгоценные все ищет.
Третий:
- И с радостью великою находит.
Второй, показывая руками:
- И самородок с яблоко нашел.
- Совсем, как яблоко, на загляденье!
Один из спутников с удовлетворением:
- Да с ним мы, братцы, станем богачи.
Второй впадает в сомнения:
- Но у него другое на уме. Он ищет, говорил, ворота в небо.
- Ворота в небо? Это что за чудо?
Третий, весьма осведомленный:
- Столбы на гребне синих гор вдали - природные или остатки храма? Я тоже видел их из наших мест, где рос и Аристей ребенком малым. А мать его учительницей в школе у нас в селе была. Но мне у ней, как жаль, учиться не пришлось.
Один из спутников:   
- А что?
Третий с восхищением и с грустью:
- Красивей женщины не видел я. Из ангелов, сошедших к нам на Землю, казалось мне,  добру учить нас, грешных. В реке бедняжка в бурю утонула. И Аристея бабушка взяла к себе в Россию, где подрос в детину, а все живет в мечтах своих о детстве, о свете на заре за горизонтом - и там то самое - ворота в небо.
Один из спутников, оглядываясь с нетерпением:
- Нет, где же он? Эй, Аристей! Лишь эхо мне вторит отовсюду «Аристей!»
Третий:
- Все ищет место, где бывал он в детстве.
- Да здесь на сотни, сотни верст пустыня средь неприступных гор, и поселений от века не бывало, может быть.
- Но веет миром тихая долина, как там, где люди жили, иль живут, что помнят лес, уже не дикий, воды, в движеньи быстром уносясь, как мысли, и грезы, и глубокие желанья.

Аристей на возвышении, один:
- В горах я далеко от всех дорог и царств, рожденных в войнах и погибших все в тех же войнах; здесь же благодать, от века мирная природа светит покоем и величием раздумий, все кажется, о тайне мирозданья, что с детства и меня влечет, как помню, с тех пор, как мать взглянула мне в глаза доверчиво и строго, с тайной лаской - мне в наказанье, тут же сняв вину, мне отдала всю душу феи в дар, чтоб смертной женщиной уйти из жизни, утратив милый образ и бессмертье. - Сбегает вниз. - Не верю я, чтоб красота такая исчезла без следа, она жива!
Но где? Безмолвна, словно бы во сне, она покоится - цветком ли? Светом, что озаряет тихую долину, как зов таинственный иль вещий знак.

Слышны голоса, явно женские или детские. Аристей озирается с теми же раздумьями:
- Лужайка у ключа и лес по склону, как странно, будто я бывал здесь прежде, когда во сне унесся в некий край, что позже я назвал страною фей и где провел пленительные годы, чтобы найтись на дальнем берегу на третий день спокойно спящим в роще.
Я болен был и в ужасе метался от страха смерти; что со мной случилось, я помнил смутно, в роще над водою проснувшись весел и совсем здоров.
Что если я забрел в места, где феи поныне обитают в самом деле? Чьи это голоса? Синичек, что ли?

В вышине мелькают некие световые образования, то феи гор, вод и цветов.
Фея гор, спускаясь ниже:
- Насторожившись, слушает он нас.
Фея вод рассудительно:
- Когда ему понятен наш язык, из света звон серебряный, беззвучный, так, значит, здесь недаром он явился, и посланы к нему мы, это точно!
Фея цветов, проступающая, как девушка в венке:
- Его прозванье Эхо повторяет, знакомое уж очень: Аристей! Поведаем посланье без затей.
Фея гор:
- Есть в поднебесье дивная страна - средь гор высоких, с озером без дна, как неба голубого синь, поскольку свет сияет из глубин в подземных вазах чрез край в алмазах.
Фея вод:
-  Из хаоса и тьмы, как из тюрьмы, возник наш свет чудесный, как взор любви прелестный.
Из хаоса возник сей мир, из света соткан, как эфир.
Фея цветов:
- Что наша жизнь - как тайна света? В его сиянии - всего живого мета, его игра и сон, как темен или светел небосклон.
Здесь тайна света, что, несясь в эфире, творит планеты, все живое в мире.
Фея гор:    
- Одна из фей из высших сфер сошла на Землю, как пример всех лучших устремлений из цепи превращений.
Но участь женщин на Земле грустна. Цветут мгновенье, как весна.
Фея вод:     
- В глубинах здешних, как в темнице, она покоится в гробнице - из света радужных лучей, как первообраз женщин и детей, сей ипостаси двуединой, в красе и тайне дивной.

Аристей, вслушиваясь настороженно,  провисает над ущельем.
               
Фея цветов в тревоге:
- Что может сделать он, когда и джинн не в силах  пробудить в ней жизнь? Скорей погубит - без защиты; ведь даос спит, лианами увитый.
Но сладостна мечта, когда в ней все - любовь и красота.

Один из спутников кричит:
- Эй, эй!
Второй:
- Ну, что случилось?
- Аристей! Завороженный словно, он вступал поверх деревьев склона и сорвался… Хватаясь за верхушки на лету, упал в поток гремящий.
Третий в испуге:
- Что? Ах, Боже!
Второй:
- С такой-то высоты - разбился насмерть. И мы за ним последуем, боюсь, куда же вы?

Быстро темнеет, лишь белые вершины дальних гор сияют, отдавая розовым, как цветы абрикоса и яблони.

                     2
Нефритовый грот. Аристей, выбравшись из воды, едва отдышавшись, с удивлением озирается.

Аристей в раздумьях:
- Сорвался я с громадной высоты, как снилось мне, бывало, в детстве раннем, когда я подлетал к вершинам гор и на скале отвесном провисал, не в силах более подняться выше…
А спуск еще опасней, да куда? У крыши мира под ногами бездна на сотни верст... Иль я еще лечу, и жизнь моя и сны летят навстречу, и вот сейчас я разобьюсь до смерти.
 
Аристей с удивлением замечает лучи света, освещающие грот:
- Как угли, разгораясь в куче, камни горят столь ярко, исходя лучами, что грот подобен храму и гробнице.
Сапфиры синевою неба грезят, алмазы, словно озеро без дна, исходят светом из глубин земли…
Опушкой леса - россыпь изумрудов...
Где ж фея, если здесь ее приют?

Духи света в беспокойстве взлетают, как птички, замечая тень мятущегося пришельца. Они узнают Аристея, а он слышит их голоса и видит, словно воочию в небесах представление сказки о фее из страны света, сошедшей на Землю, чтобы внести красоту в мир, погрязший в бесплодной борьбе добра и зла, и она смыкается с его воспоминаниями о матери.

Аристей, словно пробудившись, видит нечто немыслимо чудесное, с сознанием опасности.
В лучах драгоценных камней покоится фея, исчезающе маленькая. Она спит. От нее исходит сияние и благоухание лепестков абрикоса и яблони, то есть изображение, как отражение в зеркале, производит впечатление живого создания.
Аристей вынимает из кармана блокнот с мокрыми листами, впрочем, тотчас высушенными духами света. Он как будто снова заглянул в глаза матери и ощутил ее присутствие, и именно ее образ выходил на листках.
И вдруг содрогается грот, и в него устремляется вода. Духи света,  подхватив  рисунок художника, упавший в воду, уносятся ввысь.
Аристея стремительный поток горной реки выносит на затопленный луг, где его находят его спутники.

Один из спутников:
- Смотрите-ка! Да это Аристей на отмели!
Второй с безмерным удивлением:
- Он жив, здоров, детина!
Третий, подбегая к Аристею:
- Он жив, но явно не в себе.
- Еще бы! С громадной высоты сорвался в пропасть.
- Что в реку угодил, спасло тебя, наверное.
Аристей, приподнимаясь:
- А что со мной случилось?
- Прошло три дня, как ты сорвался в пропасть, куда спуститься не решились мы.
Один из спутников:
- Да это не дало бы ничего. В потоке горном  никого не сыщешь. Но к отмели пристанет и мертвец.
- Живым тебя не ожидали видеть.
Второй, опускаясь на колени:
- Не сон ли это? Россыпь самородков и драгоценных камней? Аристей! Да вы богач! Удачно вы упали.
Аристей, припоминая, в отчаянии:
- Ах, что же это было? Сны из детства? Как мама вдруг исчезла в волнах в бурю, и я бросался в воду и всплывал не в силах утонуть, на дне остаться, как в океане или среди звезд.
И вдруг, из бездн всплывая, я в пещере, святилище любви и красоты, со спящей феей в радужном сияньи цветка живого, нега и мечта  растущей тайной жизни, как в ребенке и женщине нагой, - как свет и воды, что мне открылось? Тут сокрылось все, и вновь в потоке я несусь без цели! - Теряет сознание.
            
Хор духов света является, как игра света в каплях росы:
- Упал рисунок в воду и с листа, как кожу сбрасывают змеи, вдруг воссияла красота живой прелестной феи.
О, радость! Спасена? Не ведает покуда, что сотворил он чудо.
Воскрешена!


ГЛАВА ВТОРАЯ

                       1
Об Аристее всегда рассказывали чудеса, или он сам их придумывал? Но об одном случае даже писали в газетах.
Еще когда он был отроком, летом в деревне с ним приключилось нечто необычайное. Купаясь в реке, он чуть не утонул, что произвело на него, очевидно, столь сильное впечатление, что он слег и даже бредил. Боялись холеры. Приехал врач и, хотя симптомов холеры не обнаружил, заявил, что мальчик не жилец на этом свете.
В самом деле, он таял на глазах и понимал, что умирает. Все знали, что он смерти боялся до ужаса еще в том возрасте, когда дети о смерти не думают и понятия не имеют. Позвали священника, которого Аристей так испугался, будто привиделся ему черт. Все ожидали неминуемой развязки.

Настала ночь, тихая, звездная. Няня, заглянув к нему, не застала его на кровати. Дверь на балкон полуоткрыта. Но там никого. В доме поднялся переполох. Нашлись свидетели - два мужика, которые уверяли, что видели барчонка на балконе в тот момент, как он взял и полетел в сторону реки. Бросились искать. Между тем рассвело, солнце взошло, день настал, а мальчика и след простыл.
Снова позвали мужиков, установили, с какого места они наблюдали за полетом барчонка и, выходило, что он мог приземлиться, если вправду унесся по воздуху, уже на том берегу. А там луга, заводи... Отправились на поиски и за реку. Уже под вечер, когда все собрались у лодок, он выбрался из-за кустов, где, верно, преспокойно спал, потому что был совершенно здоров.
На вопросы однако отвечал односложно: «Не помню», но с улыбкой такого дивного удивления, что, казалось, что лишь затрудняется ответить. На радостях, что все обошлось, его оставили в покое.

С ним произошла перемена: в гимназии без всяких усилий, вечно витая в облаках на уроках и дома, чтобы готовиться к ним, оказался в числе первых учеников. Также он учился в университете: выбрав естественные науки, зачитывался дома и на лекциях философскими работами и сказками.
Он рано лишился матери, а отца мало знал, поскольку рос у бабушки, души в нем не чаявшей. И еще целая стайка кузин и племянниц окружала его с юных лет, так что воспоминания детства не отпускали его долго, не потому, что он был счастлив, скорее всего, нет, но и мука воспоминаний служила ему источником внезапных озарений, не говоря о новизне впечатлений, чем он и дорожил больше всего. Так, что, не очень удивились, когда он однажды принялся утверждать, что в его судьбу вмешались феи, когда он заболел и лежал при смерти. Вообще он, может быть,  провел целую жизнь в стране фей, прежде чем вновь вернуться к людям, то есть проснуться в кустах на другом берегу. Здесь начиналась сказка, о которой он сам поведал однажды.

                          2
Аристей родился в Сибири. Его отец строил мосты; его мать, женщина необыкновенной красоты, учительствовала в деревне; их жизнь могла бы быть прекрасна, если бы не тяжелый характер отца: впадая в гнев, он мог поднять руку на жену, что ему дорого обходилось, ибо сам с трудом выносил свою вину.
Отец любил рыбалку, и мама по настроению ездила с ними, то есть заодно с сыном... Было весь день тихо и знойно, и вдруг поднялся ветер, когда они выезжали на главную протоку, лодку перевернуло, отец бросился спасать сына, а мама исчезла бесследно; ее искали неделю - и не нашли. «Она плавала, как русалка», - говорил отец, он за нее не боялся, а сынишка мог утонуть от испуга и неожиданности, хотя умел плавать, как все дети, что растут у реки.
Но это был земной вариант ее судьбы, ибо еще при ее жизни он прознал, что его мама - фея, в чем  доподлинно убедиться у него был случай. Надо сказать, отец сделал ему рогатку, и он принялся стрелять из рогатки камешком по птицам и поднял страшный переполох в пернатом царстве. Ласточки и воробьи, собираясь в огромные стаи, повели войну между собою.
Мама поняла, в чем дело, и велела ему взглянуть в ее глаза: «Не бойся, - сказала она. - Взгляни с полным доверием и с любовью, если любишь меня больше, чем кто-либо, как я тебя люблю. Я тебя плохому не научу». Он заглянул в ее глаза - перламутровый блеск ее глаз с золотинками проник в его душу. Он вздрогнул, трепет пробежал по его телу. Взволнованный, он отправился неведомо куда.

Он шел берегом реки, кажется, впервые сознавая, какой чудный, скромно приветливый мир перед ним. Вода сияла и переливалась, а в ней, у самой полоски песка, галька светилась, как россыпь драгоценных камней. Над полосой песка выше, горячей на солнце, как летом в зной, вились бабочки - белые, красные, желтые, всевозможных расцветок, одна краше другой и причудливей!
В кустах леспедецы, перелеска и в рощице ив то и дело взлетали, вспархивали, уносились куда-то, возвращались тотчас - птицы, некоторые никогда ранее не виданные им, и распевали врозь и хором вовсю, переговариваясь, перебраниваясь при этом и даже весьма зло, сердились или принимались пересмешничать, явно подразднивая друг друга, смеялись, от хохота даже теряли равновесие и свешивались с ветки вниз головой.
Он опустился на теплую землю передохнуть. Птицы между тем продолжали распевать и явно переговариваться о чем-то, вступая в некий спор наперебой. Впрочем, речи звучали как-то совершенно ясно. Много было пустой болтовни, семейных раздоров, расчетов на будущее, у кого сколько птенцов выведется, а кукушка снова подкинула свое яйцо в чужое гнездо и кукует, чтобы птенец на ее голос скорее вылупился и окреп, в чужом семействе держись начеку, иначе заклюют.
Ах, о чем только не толковали птицы! Или он спал, и это всего лишь сон? Но сны забываются скоро, а он помнил пение-воспоминания нескольких птичек, синих соловьев, какие водятся только на Дальнем Востоке. Они, кажется, встретились впервые за много-много лет, а может быть, столетий, потому что заговорили о событиях, о государстве, об императоре, о которых никто не слыхивал. Им не верили, но вот один синий соловей подтвердил слова другого, и они даже обнаружили родство между собою, поскольку оказались детьми из императорского дома, правда, кто-то из них родился у первой жены государя, а другой - у наложницы и все равно заявил, мол, он тоже принц.
И правда. Его мать оказалась китайской принцессой, захваченной в плен. Однако распри в императорском доме и набеги кочевых племен разрушили цветущее государство. И два принца умерли детьми, их души отлетели и воплотились в синих соловьях.
- Это не самое удивительное, - вдруг подала голос иволга, - из того, что привелось мне пережить. Войнам не было конца, эка невидаль!
- Что же тебе привелось пережить? - спросили в один голос соловьи.
- Плод тайной любви, я прежде всего сама пережила любовь! - с великой грустью протянула иволга. - Моя мама была феей. Правда, она выдавала себя за заморскую принцессу из страны, не то ушедшей под воды океана, не то вознесенной в поднебесье. Сказывали, что, будучи еще совсем маленькой девочкой, она умела писать и читать и обучала письму и чтению детей и взрослых, и с ее именем связывают расцвет искусств и наук в Золотой империи. Не успела она вырасти, красота ее затмила славу ее ума и учености. Женихи из самых знатных семей, включая и императорскую, домогались ее руки, видя все счастье в обладании ею. Она-то считала, что ее красота, если столь чудесна, принадлежит всем и никому в отдельности, как красота природы и мироздания. Ее уже не слушали, как прежде, вспыхнули распри и междуусобные войны, ослабившие великое государство, и оно вскоре пало при нашествии варваров.
- А что сталось с принцессой? - спросил один из  соловьев. - Ведь я помню ее. Я учился у нее письму и чтению.
- Когда явился Дух войны в нашем чудесном саду, все загорелось вокруг. Мама, схватив меня, унеслась, как птица. Но было уже поздно. Я задохлась в дыму, душа моя отлетела от тела, под тяжестью которого фея упала в ущелье и разбилась насмерть, как я решила тогда.
- Она не убилась? Фея жива? - воскликнули соловьи.
- Я думаю, да! - отвечала иволга радостно. - Если ныне и здесь мы с вами обрели память и речь, значит, фея поблизости!
- Приветствуем ее! - хором провозгласили синие соловьи, и к ним присоединились все птицы в округе. И зазвенели они на все лады, звучали как будто и стихи, удивительные стихи из антологий, хотя слов нельзя было разобрать.

Казалось, он заснул - под легкий шелест весенней листвы, плеск воды и звонкое пенье птиц - и тут, точно по зову, он вскочил на ноги и вошел в лес, где вступил тотчас на старинную тропинку, скорее даже проселочную дорогу, некогда весьма ухоженную, а теперь отчасти заросшую кое-где травой и кустами, очевидно, меж камней, искусно и плотно уложенных. Все говорило о том, что здесь был сад, запущенный и давно забытый. Деревья густо проросли вокруг, увитые к тому же лианами и лозой винограда, и все же ощущения, что ты в тайге, где, как в море, одному оказаться всегда тревожно, не возникало; и он не удивился, услышав голоса - мужской и женский.
Женский, столь знакомый, взволнованно и со страхом словно жаловался: «Владыка! Ведь этого никогда не бывало, чтобы ласточки воевали с воробьями, а синички с соловьями, это же не хищные птицы? Что же будет?»
- Это очень прискорбно, - проговорил мужской голос, по всему, старца. - Тем более прискорбно, что это твой сын затеял раздор в птичьем мире.
- Муж тоже меня беспокоит. Я не могу с ним поладить, поскольку мое превосходство и моя красота вызывают у него нередко лишь злобу, а не послушание и стремление к совершенству. Он может ненароком, в исступлении, в какое иногда впадает, убить меня и вообще наделать много бед.
- Тебя невозможно убить. Ты бессмертна.
- Я боюсь за него, за его душу. Я боюсь за сына.
- Тебе придется их оставить. Срок и так близок.
- Я так мало успела сделать.
- Время неблагоприятно. Ваша разлука неминуема.
- Владыка! Я передала свою душу, если не всю, то сколько смогла, моему сыну.
- Бесценный дар! - воскликнул старик пораженно. - Что ты наделала, дочь моя? - с ужасом произнес после небольшого молчания он. - Если твой сын глуп, это ему не поможет.
- Он не глуп, владыка. В нем есть нежность и ум, пусть и крикун и злодей, это он подыгрывает отцу.
- Почему же он не проникся твоим прекрасным образом, твоей чудесной душой? Красота твоя - дар природы людям. Теперь же, обретя твою силу, как и твой муж, твой сын может вырасти в злодея, какого свет еще не видывал. Частичка твоей бессмертной души обратится у него во всесокрушающую силу демона зла, а ты без нее уготовила себе судьбу смертных женщин.
- Я умру? Что ж, душа моя измучена, я готова умереть. Восстановите мир в царстве птиц. Мне бы не хотелось оставить после себя обезлюдевшую землю.
- Я уже призвал в себе царицу ласточек и принца воробьев.
- Это из Страны восходящего солнца или Поднебесной?
- Мы не ведаем границ, установленных государствами. Они из той же страны, что и ты.
- Она существует? Это не сказка для детей? - усомнилась фея.
- О, бедная моя! Ты отдала всю свою душу сыну. Поймет ли он, оценит ли он твой дар? Теперь твоя судьба - в его руках.

Поскольку голоса все время удалялись куда-то, он вступал по едва приметной дорожке, как вдруг вышел на площадь перед старинным дворцом, и, конечно, на него обратили внимание. Мама рассмеялась, взглядывая на него, как всегда, с лаской, владыка нахмурился, сверкнув очами из бездонного света, и он понял, что засыпает и, рассмеявшись невольно, проснулся.

Он стоял в лесу среди поредевших стволов деревьев, где лишь смутно угадывались очертания и площадки, и старинного дворца, но это было спустя много лет, когда он посетил места своего детства.
На дальнем берегу высились то тут, то там стога сена, и синие цепи гор, как нарисованные, выступали в лазури небес без края и конца. Первые желтые листья уже окрасили леса и кусты под наступающую осень, воздух свеж и чист, как бывает в августе в тех краях, и этот свет, столь памятный, живил, радовал душу и томил обещанием всей полноты счастья и любви где-то в запредельной стороне.
Весеннего многоголосья птиц не было, только синички то и дело показывались и исчезали, да серая цапля неподвижно стояла на мелководье в лесном заливе... Вдруг кто-то рассмеялся - тонким, не то женским, не то детским голоском; не без священного трепета и страха, еще из детства, стало быть, благотворного, он прислушался.
То три синички, перепрыгивая с ветки на ветку, переговаривались между собою и явно поглядывали на него. Они узнали место, где некогда жил владыка, то есть великий даос, обретший мудростью и долгими упражнениями не только бессмертие, но и способность летать, и вспомнили о фее, погибшей, передав свою душу сыну, отметив, что подобное саможертвование достойно глубочайшего уважения. И тут-то из пенья синичек, как в опере, на слова, в смысл которых они не очень вдумывались, и не всегда их можно было понять, он прознал о судьбе феи. Даос унес прекрасное тело умершей феи в уединенное ущелье и в нефритовом гроте устроил ей вечное пристанище: она спала, ибо частью души была вне смерти, как растения и звери, впадающие в зимнюю спячку.

Все это звучало в духе сказок, какие он любил рассказывать, и никто не ожидал, что Аристей однажды отправится на Восток с тайной надеждой посетить волшебную страну, где он несомненно побывал, может быть, еще в раннем детстве, когда жил в Сибири до смерти матери.

                        3
Санкт-Петербург. Уединенный дом в саду. В окна поверх деревьев виден кораблик на кончике золотого шпиля Адмиралтейства, в закатных лучах сияющий, как самый настоящий, из чистого золота.
Аристей в черном плаще, собственно накидке с пламенеющей красной подкладкой, примеривает перед высоким зеркалом черную маску, которая к его бородке не совсем идет, старит, что, впрочем, может быть, кстати.
- Кого же я изображаю? Принца из сказки о прекрасной фее, или волшебника, что явится открыть бал-маскарад? А что смешного? Кто же смеется здесь? Чей голос слышу я?

На этажерке проступает крохотный старец, вырезанный из сердолика, брелок, археологическая находка.

Аристей заинтересованно:
- На паруснике просиял луч света, пронесся прямо и проник в брелок, и весь он засветился, точно ожил…
Задвигался, и ум во взоре блещет, и, кажется, готов заговорить?
Кивнул с усмешкой, рассмеялся глухо. Скажи, не твой ли голос слышу я в часы тревог, как некогда Сократ даймона своего?
Даймон обрадованно проронил:
- А что? Допустим.
- Допустим? Значит, не совсем все так. Нельзя нам объясниться напрямую?
Даймон, заулыбавшись, довольный:
- Пожалуй, и пора!
Аристей, строя догадки:
- Ты джинн из сказки о фее, что явилась в мир, погрязший в борьбе добра и зла, внести в него вновь красоту, как золотую меру вещей, и дел, и помыслов людских?
- О, нет! Скорее я твой предок. Джинн вселялся в твоего отца, чей образ обрел я после гибели его.
Аристей удивился:
- Что, за отца тебя я принимал?
Дайман, рассмеявшись:
Не забывай, в меня вселялся джинн, влюбленный в фею, злобно непокорный, приведший к гибели принцессу дважды.
Аристей, вздохнув:
- Так, значит, рос я пасынком твоим. А мать моя и в самом деле фея?
- Она-то фея, в том сомнений нет. А ты же названный, конечно, сын, как в сказках и бывает сплошь и рядом.
- Вот как! Она мне отдала всю душу бессмертную свою, на смерть себя обрекши...
Даймон радостно:
- Дар бесценный! Не остался он втуне у тебя и не пропал. Ты овладел таинственной силой искусства и природы жизнь творить и фею воссоздал...
 - Всего из красок.
Даймон весь в движении:
- Когда в них первообраз схвачен верно, текучей кровью свет перетекает, созданье к жизни призывая вновь, и фея, вся из света, вновь живая, блистая красотою, вознеслась в страну заоблачную среди гор.
Аристей не в силах поверить воскликнул:
- Как! Фея спасена?
Даймон торжественно:
- Воскрешена! И человека воскресить ты можешь, я думаю. Какой удел!
Аристей всплескивает руками:
- Ну, да. Художник я, не бог. Да и зачем?
Даймен смеется неслышно, одними глазами:
- Ты человек. Ужели мысль о смерти тебе мила?
Аристей, вдруг все припомнив:
- Нет, нет, невыносима! Мне с детства мысль о смерти столь ужасна, что я не мог быть счастлив и в любви, и в творчестве, и в странствиях моих, и ныне беспокойством одержим, взыскуя совершенства, как бессмертья.
- Когда ты фее возвратил бессмертье, ужели сам не можешь ты достичь желанной цели?
- Как?!
- Со мной в союзе.
Аристей усмехается:
- Ты джинн, не предок мой, признайся прямо, когда ты хочешь помощи моей?
Даймон важно:
- Я в мир явился принцем, как принцесса, но в духе обернулись - джинном я, она же феей, - в чем моя вина?
Из цени превращений мир родился, взыскуя совершенства, как бессмертья.
Аристей не без улыбки:
- Ты хочешь облик принца обрести?
- Да, да, вочеловечиться вполне!
- Зачем? Ведь ты, как все мы, станешь смертным.
Даймон рассудительно:
- Есть степени свободы к совершенству. И их у смертных больше, как ни странно. Я буду жить в горах в старинном замке, хранилище премудрости земной, и быть с тобою всюду, как даймон.
Аристей, взглядывая строго:
- И я тебе могу поверить?
Даймон утвердительно:
- Да, когда ты жаждешь славы и бессмертья.
Аристей, задумываясь:
- Ребенком я мечтал о славе, верно. Но ныне вижу всю тщету и славы, и даже и бессмертья на Земле - соблазн мишурный - в горе для народов, как войны непрерывные от века…
А о грядущих - и подумать страшно, как будто я воочию все вижу: геенну огненную до небес! И в бедствиях планета опустеет, как спутница ее тревог Луна.
Даймон, затихая:
- Настроен нынче что-то мрачно. После уж лучше мы поговорим.
- Пожалуй. На маскарад явиться не хотите со мною, принц?
Даймон без улыбки:
- Брелок возьми с собою. А я, отшельник, тишину люблю. Не здесь я у тебя в гостях, а в замке средь снежных гор сижу у камелька.
Аристей всматривается:
- Я вижу - зал эпохи Возрожденья, столешницу из драгоценных камней, и у камина точно мой отец? Как привиденье...
Даймон в досаде:
- То-то и оно. Один ты в силах воссоздать из красок его живым, владея тайной света.
- Ну, хорошо. Условились.
Даймон, страшно обрадовавшись:                                              
- В союзе мы сотворим с тобою новый мир. - Весь засветившись, замирает.

 Аристей в изумлении берет в руку нэцкэ и отправляется на бал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Большой зал Дворянского собрания. Бал-маскарад, организованный учащимися и профессорами Академии художеств, с картинами, развешанными всюду, для призов за лучший костюм или образ и лотереи.

Дама в маске:
- Чудесно! Мы к началу опоздали?
Барышня в белоснежной тунике:
- По времени едва ли.
Дама в маске:
- Бал в разгаре, как будто длится он не первый час - без сутолоки в многолюдстве страшном.
Барышня, не очень довольная:
- Да, тесно, яблоку упасть здесь негде.
Дама в маске:
- У устроителей в помощниках студенты и курсистки, знают дело.
Один студент, оглядываясь:
- И маг; явившись на хорах, как дьявол, поверг всех нас он в трепет и привел в движенье стройное, как волны моря, что, не теснясь, несутся на просторе.
Дама в маске:
- Что ж сделал он?
- Взмахнул, как дирижер, и зал весь осветился дивным светом, как на заре далекий небосклон, где явь и сон смыкаются людские – в сиянии пространства и времен.
Второй студент уверяет:
- Осталось все на месте: стены, своды, - и все ж мы словно унеслись куда-то.
Третий студент, взмахивая рукой:
- В миры, где шествуют герои мифов, и боги, и цари, и куртизанки, - куда ж мы унеслись?
Второй студент:
- Мы здесь остались, но в высших сферах Северной Пальмиры.
Мистик, одетый, как клоун:
- Да то-то и оно. Здесь город-призрак, из топей восстающий, как туман таинственных видений и дурман.

Среди шествующих в маскарадных костюмах соревнователей публика замечает красивую женщину в сопровождении двух мужчин в древнегреческих одеяниях.

Литератор догадывается:
- Прекрасная Елена, нет сомненья. И Менелай. Да с ним и сам Парис. Чудесный треугольник наяву.
Чиновник важно:
- А хороша! Но слишком уж доступна.
Поэт, которого некоторые узнают:
- Не в том ли прелесть красоты и тайна?
Некая дама с вызовом:
- Когда и стыд, и верность ни почем?
Поэт смеясь:
- То символ красоты, а есть Манон. А вот она! Из шлюх обыкновенных, а кавалер ее - ведь сутенер. На Невском их встречаешь каждый вечер.
Офицер восклицает:
- Какое, боже мой, великолепье! Колонны мраморные, блеск свечей...
Другой офицер:
- И блеск очей красавиц бесподобных. воистину богинь, гетер, цариц!
Некая дама с завистью:
- Матильда Кшесинская семенит, - красива - не сказать, мала и ростом, - со свитой из великих князей в масках.
Журавля упустив из рук своих, схватилась за синиц, и те попались.
Молодой человек с дамой:
- А там не Анна Павлова прошла - походкой твердой, вместе с тем летящей, земная и воздушная, как фея.
Его дама вторит:
- Как Золушка принцессой обернулась, едва взошла на сцену, заблистав, как первая звезда среди ярчайших.
Офицер с восторгом:
- Вот Клеопатра Северной Пальмиры!
Другой офицер:
- Костюм хорош, а образ бесподобный, без тени вызова и страсти нежной, как ум и львица в сфинксе дремлют тихо над полноводною Невой; Египет - загадка Рима и его судьба.
Офицер:
- Нет, Греция скорей его судьба.
Другой офицер:
- С Элладой вкупе - это несомненно.
Офицер:
- Да, Клеопатра словно из гетер, взошедших на престол в часы упадка культур древнейших под пятою Рима.
Один студент вскрикивает:
- Послушайте! Уж это вам не шутка. Там промелькнул сам Пушкин, профиль, плечи, взор голубых, как небо, дивных глаз...
Другой студент:
- А там, на хорах Данте Алигьери, худой и строгий, опаленный адом, - и публика нарядная, и боги, герои, персонажи всех времен, - да здесь весь мир!
Один студент с опасениями:
- Он явлен на мгновенье, и, я боюсь, здесь некое знаменье.

Внезапно публика расступается, образуя живой коридор, в концах которого  у всех на виду молодая женщина и юная девушка в древнегреческих одеяниях. Их принимают за Афродиту и Психею.

Проносятся голоса:
- Смотрите! Крупнотелая блондинка в сандалиях на босу ногу - дивна!
Вся розовая, золото волос, - сойдет за Афродиту в самом деле.
Да, женственность сама и красота!
Насмешлива во взоре глаз прекрасных, в осанке величава и проста.
Художник с волнением:
- Костюм хорош, а образ дивный лучше. Богиня! И любви, и красоты.
Поэт смеется:
- За Афродиту Пандемос сойдет, а та Урания? Нет, нет, Психея!
Высокая и стройная, в плаще пурпурном, словно соткана из света, воздушна и легка, как танцовщица, с походкой юности и счастья, - сон!

В многолюдном зале замолкают оркестр, голоса и шум, очевидно, начинается представление, ибо Афродита вскричала, весьма осердясь: «Люди добрые!», и даже зазвенели хрустальные люстры.
                
Проносятся голоса:
- Ах, что сказала Афродита? - Тише!
- Да, осердилась, ясно, на Психею, по сказке Апулея и зовет Эрота наказать за самозванство…
- Психея смущена… А хороша! Прекрасней Афродиты и юна!
      - Как! И Эрот здесь явится? Умора!
- Младенец с крылышками! Купидон.
- Нет, демон, демон, по Платону. Демон?!

Откуда-то с хоров разносится голос: «Маменька, я здесь!»
         
Публика, рассмеявшись с восхищением, затихает, и чудесное настроение воцаряется в зале.

Афродита в тишине внятно произносит:
- Психея пусть полюбит человека без положенья в обществе, без роду, влачит с ним жалкое существованье,  в нужде, в гоненьях пребывая вечно.
Эрот, показываясь на хорах:
- Психея? Ладно, будь по-твоему. Скажи-ка, где найти мне самозванку. - Достает золотую стрелу из колчана за спиной.
Афродита, указывая на ни в чем неповинную барышню:
- Как! Ты не видишь? Красотой сияет, как юная богиня, уж Кипридой ее все называют, мне в обиду. Да вот она!
                 
Проносятся голоса:
- Эрот поранил сам себя стрелой!
- Наверно, понарошке и не больно?
- Он факел уронил и прыгнул вниз.
- А высоко же, разобьется. Ах!
- Да есть ли крылья у него? Пронесся прыжком одним и, пола не коснувшись, он выхватил свой факел и унесся за барышней. А где она? Психея!

За колоннами Эста (та, кого приняли за Психею).

Эста с волнением:
- Ах, боже мой! Что делать? Где Диана? То держит, как на привязи, то бросит на произвол судьбы. Ах, вот она!
Дама в маске смеется
- Что, Эста? Ты напугана и вся сияешь?
Эста, вздохнув счастливо:
 - За Психею приняли.
- И что же? В самом деле столь красива, какой тебя не помню. Поздравляю!
- Да это прямо наважденье, право. Ведь я не наряжалась под Психею.
- Что за беда?
- Да я и слов не знаю. Они же говорили, как за правду, богиня и Эрот. Вот убежала. - Становясь у колонны. - О, прячь! Эрот не маленький ребенок, а юноша, как обезьяна, прыткий.
Дама в маске подтверждает:
- Да, очень прыткий. Выпрыгнув с хоров, он пролетел пол-зала, прежде чем, едва коснувшись пола, побежать, как угорелый, в поисках Психеи.
Эста взволнованно:
- Он ненормальный. Я его боюсь.
Раздаются голоса:
- А факел настоящий и не гаснет, хотя он все роняет в тесноте.
- Так может он наделать и пожар!
- А где Психея? Афродиты тоже не видно. Что же происходит здесь?

Студенты, подхватив Эрота, подбрасывают вверх, одни - отдавая ему должное, другие - уже явно издеваясь, а дамы и барышни то аплодируют ему, то ахают, боясь за него.

Эста, невольно выглядывая:
- Ах, боже! Что же делают они?
Дама в маске:
- Качают.
- Издеваются над ним.
- Поди. Вступись, Психея, за Эрота. Могла бы выйти недурная сценка.

Молодой мужчина  весьма решительно входит в круг студентов и один ловко ловит на лету Эрота, вызвав одобрение у публики.

Эста радостно:
- Кто это?
Дама в маске, всплескивая руками:
- Аристей!
Эста:
- Художник? Боже! Он, кажется, узнал его, Эрота.
Дама в маске с улыбкой:
- Взглянул на нас и поклонился важно, я думаю, всего лишь шутки ради. Инкогнито мы нынче сохраним. Так интереснее. Надень-ка маску. А что касается Эрота, если б не золотые локоны и возраст, сказала бы тебе, кто это точно.
Эста в полумаске:
- Так ты его узнала или нет?
- Кого?
- Эрота.
- Как! Не наигралась?
Эста со смущением:
- О, нет! Я никого ведь не играла. Подумала, что это наважденье, какое на меня порой находит.
И испугалась. А теперь мне ясно: нас разыграли Афродита с сыном, согласно их природе.
Дама в маске:
- Ах! И здесь находишь философию, занятья которой истощают силы даже до наваждений.
Эста обводит зал глазами:
- Нет, мне хорошо. Я словно оторвалась от занятий. Экзамены как будто все сдала.
- Прекрасно. Будешь жить у нас снова, как в Москве, - заключила с удовлетворением молодая женщина.

Диана была не намного старше Эсты, своей племянницы, но, выйдя замуж, взяла заботу о ней, как о младшей сестре, тем более что та была столь не похожа на обычных барышень, чужда всех их притязаний, тщеславий, немножко не от мира сего. Муж смотрел на Эсту, как на подругу и компаньонку молодой жены, что также всех устраивало.
- То есть выезжать в свет, - сказала Эста, ощущая себя больше, чем когда-либо вне обычных условий жизни. - А где Жорж?
 - Вот он! О нем я и забыла.
 К ним подошел красивый молодой человек,  в строгом костюме, впрочем, свободный и деловитый, как всегда он держался. Бог весть где он бродил и, как выяснилось, ничего не заметил из происшествия с явлением Эрота и Психеи, хотя сама Психея, правда, в маске, завернувшись в плащ, стояла перед ним.
- Где же вы были? - с легким удивлением спросила Диана.
- Очевидно, там, где вас не было. На аукционе, - и он похвастал покупкой, которую обещал показать потом.
- А знаете, Жорж, здесь происходили удивительные вещи, -произнесла задумчиво Эста, намереваясь обойти зал как бы на прощанье, словно предстоит долгая или вечная разлука.
- Куда ты? На поиски Эрота? - улыбнулась Диана, переводя лукавый взгляд на молодого человека.
- Может быть.
- Я с вами, - Жорж имел все основания полагать, что в поисках Эрота принимают участие двое. Ведь сам Эрот не предмет любви, а связующее звено между влюбленными.
- Нет, пожалуйста, оставайтесь покамест с Дианой, - покачала головой Эста.
Испуг и растерянность ее прошли, да и с Жоржем с некоторых пор она держалась чуть свысока, словно отдаляясь от него.
- Отчего же? - пылко возразил Жорж. - Разве я приехал не затем, чтобы сопровождать вас?
 - Да, конечно. Только нас двое. Сопровождайте Диану. Даже на маскараде вы умудрились найти уголок биржи.
Жорж приосанился и отвечал с видом превосходства:
 - Да без торговли и этот пышный маскарад нельзя было бы устроить. И цели у него вполне меркантильные. В помощь бедным студентам.
- Да здравствует бог Гермес! - рассмеялась Диана, вышедшая недавно замуж за богача, промышленника и финансиста из купцов, и с удовольствием купавшаяся в роскоши. - Но именно Эрот правит миром.
- Нет, это сказка. Если кто правит миром, то, верно, бог Гермес, - с уверенностью заявил молодой человек.
- Бог воров и торговцев? Наш век - торгаш? - милой шуткой прозвучали слова юной девушки, уже отошедшей и затерявшейся в толчее некоего шествия.
- От века мир таков! - бросил некто, проходя мимо.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

                           1
 Аристей привел Эрота в одну из уборных, где нашел для него студенческую тужурку, но брюк не оказалось, зато тут же висел черный фрак и черный плащ с красной подкладкой, наряд явно маскарадный.
 - Можно мне это? - вдруг попросил юноша, словно не в силах вынести столь резкого возвращения к действительности.
 - Попробуй, если хочешь, - развел руками художник. - Это мой маскарадный костюм. Я в нем явился на бал как принц из сказки о фее, тебе, вероятно, известной, но меня приняли за мага и волшебника, и я открывал бал-маскарад.
- И вы в самом деле сотворили чудо?
- Какое?
- Явление Психеи. И Эрота!
 Сорвав парик с золотыми локонами, он сбил свои каштановые волосы, слегка вьющиеся. В кармане плаща лежала черная маска.
 - Все как нельзя кстати, - усмехнулся Леонард.
Фрак и плащ, собственно накидка, преобразили его, словно мальчик возмужал, юный лицом, он выглядел молодым человеком. А маска придала тотчас таинственность, столь удивительную, что художник даже оторопел, словно, вместо юноши, в комнате внезапно объявился незнакомец. - Ну, как? Меня не узнают теперь?
- Артист! - вздохнул с облегчением Навротский. - Я даже испугался. - Хочешь перекусить? Здесь и вино есть.
- Да, с удовольствием, - обрадовался юноша. - Вы, как я                                                  понимаю, ждете от меня объяснений.
- Их потребует твоя мама, - Аристей налил себе вина. - Меня же занимают первопричины. Ведь поговаривают о самоубийстве молодого поэта, будто бы он выбросился с крыши дома, в котором жил, а тела не нашли, кроме фуражки с его инициалами. И вдруг он является Эротом на балу. Что же происходит? - осторожно спросил художник, сознавая, что прикасается к тайне, к беде юноши, пусть, может быть, наполовину выдуманной, отчего не легче.

Сняв маску и плащ, Леонард опустился в кресло, почти исчезнув в нем, столь гибкий, очевидно, при этом он оказался крупнолицым и весьма некрасивым, правда, с выражением ума и грусти, что вызывало доверие и интерес. Совсем юный отрок проглядывал в нем, хотя и взрослость угадывалась тоже явно.
- Да, - вздохнул Леонард. - И мне самому должно в них, в первопричинах, как вы хорошо сказали, разобраться наконец. Я очень рад, что вы, именно вы, Аристей, вмешались и выручили меня. Ведь я уже не помнил себя.
- Я слушаю тебя, - Аристей словно забыл о маскараде и преспокойно сидел, теперь похрустывая яблоком.
- Все началось с полетов во сне, - заговорил юноша, становясь у темного окна. - Случалось, я близко подлетал к большому городу, не всегда узнавая, то ли Москва, то ли Петербург, а, может быть, Рим... Облетал я и Альпы вдоль неприступных для меня вершин, точно душа моя стремилась во Флоренцию, где я жил лет четырех, кажется, целый год... Вы что-то хотите сказать?
- Ну, так, во сне, я тоже умел летать в детстве, - с легкой усмешкой заметил Аристей.
- Да, про вас рассказывали чудеса! - воскликнул Леонард.
- Кто же рассказывал? - удивился Аристей.
- Вероятно, мама. И я с младенческих лет воспринимал вас как человека из легенды, к которой, возможно, причастна и моя судьба, - и тут Леонард напомнил ряд случаев из жизни художника, весьма для него памятных. Как он в горах упал в пропасть и оказался в нефритовом гроте, где покоилась фея.
- Это была та самая фея, о которой вы рассказывали сказку у нас однажды в Савино, не так ли? - справился Леонард. - Там речь шла еще о стране света, которую воочию я увидел, подолгу разглядывая вашу коллекцию драгоценных камней, отчасти обработанных.
- Страну света? - удивился Аристей  тому, что Леонард столь многое знает о таинственных явлениях и фактах из его жизни.
- Мне удалось расположить самоцветы на столе в некий круг и лучи, оранжевые, красные, желтые, зеленые, синие, сошлись в центре, создавая подвижную гамму света, нечто вроде «Жемчужины» Врубеля, только здесь возникал целый мир: цветы, листья, струи воды, горы и небеса на заре, ласточки в полете, - все это жило и звенело, как на лужайке по весне и вместе с тем как нечто запредельное.
- И что это значит? - спросил Аристей. - Разумеется, в чисто поэтическом, если угодно, мистическом плане я все понимаю, и мне близко такое восприятие природы и тайны света.
- Я тоже так и воспринял, в поэтическом смысле, и продолжал жить как ни в чем не бывало, пока стечение ряда обстоятельств, о которых долго рассказывать, не привело меня на крышу нашего дома. То есть там, на чердаке, у слухового окна, я и раньше нередко засиживался, наблюдая жизнь города сверху и звездное небо. И вдруг я выбрался на крышу, испытывая тот же священный трепет, как при полетах, и я вспомнил, что открылось мне тогда - в жемчужном сиянии страны света, как будто вся моя будущность, во всяком случае, мое призвание, более того, что я посвящен в некие таинства, с тем и мои полеты узаконены в вечности.
- Даже так! - воскликнул Аристей без тени усмешки, скорее с полным доверием.
- Я не думал о самоубийстве, - рассмеялся Леонард, - что вообще странно для человека, которому приоткрылся просвет бытия, где он среди сияющих первосущностей, может быть, вечное существо. Напротив, мне смерть страшна вдвойне и больше, во сто крат, чем для всякого смертного, ведь вечность, может быть, оправдана именно моей временной, столь скоротечной жизнью, даже не так, не просто жизнью, а неким деянием моим здесь, будто я и есть творец вечности. Успею я здесь, будет вечность; не успею, ничего не будет. Впору впасть в отчаяние, когда цели и задачи твои разрослись до вселенских масштабов.

Аристей почувствовал, как в кармане его жилета что-то зашевелилось. Просунув пальцы, он вынул нэцкэ: старец на его ладони весь засветился, вперяя взор в Леонарда с веселым изумлением.
- Надо было на что-то решиться, - Леонард продолжал уже не без усмешки. - Я и бросился с крыши, холодно рассудив, что скорее всего разобьюсь до смерти, но упал почему-то довольно далеко от дома, прямо в канал, что меня и рассмешило, и устыдило, и я, не зная, как быть, поплыл и выбрался на берег за мостом. Я не стал возвращаться домой, ощущая себя безвозвратно ушедшим. Как бывало не раз, я отправился пешком куда глаза глядят, и мне даже было весело. Еще бы, я вне жизни и смерти. Так я странствовал, кажется, бесконечно долгое время, попадая во всякие истории, о которых поведать мне не досуг, как оказался на даче в компании молодежи, где рьяно готовились к балу-маскараду, и там-то меня вырядили Эротом, разумеется, всячески потешаясь...
- Афродита из этой компании? - спросил Аристей, почти что уверенный теперь в том.
- Не знаю, - покачал головой Леонард.
- А как же вы разыграли целую сценку? - рассмеялся художник.
- А что же там такое было?
- Не помнишь?
- Смутно. В том состоянии, в каком я пребывал все последние дни, ни о каком бале-маскараде я и слышать не хотел, а рядился в Эрота для себя, ну, как ребенок, не помня себя, размазывает себе руки и ноги краской. А мне говорят: «Эй, Эрот! Там будет Психея!» - «Кто?» Смеются: «Уж какая-нибудь, да будет!»
Как ни странно, мне захотелось в самом деле повстречать Психею, с тем я и явился на бал. С незажженным факелом я обходил хоры, выглядывая отовсюду вниз в зал, высматривая Психею. Когда я уже отчаялся, что увижу ее, она входит, и все ее заметили тотчас. Мало ли там красавиц собралось! Никогда и сама Афродита не была столь прекрасна. Ведь Елена не вызывала у нее ни зависти, ни гнева, да ее и не принимали за богиню. То предстала перед нами сама Красота!
Я уже не помню,  как разжег факел, верно, интуитивно я понял сразу: у меня нет иного пути к этой красоте несказанной, как стать воистину Эротом, и это судьба привела меня сюда во столь смешной для многих роли.
- Но откуда взялась Афродита, столь словоохотливая, а потом куда-то исчезла? - сказал Навротский.
- В просвете бытия, вселенского, разумеется, как Психея и как я, Эрот! - с торжеством заявил Леонард.
 - Метафора хороша. Однако ты повел себя, мягко говоря, как мальчишка, - усмехнулся художник, собираясь выйти.                                                     
- Послушайте, Аристей, я, наверное, плохо говорю, и вы меня не понимаете вполне. Здесь не мистика и даже не поэзия, а сама жизнь. Если угодно, в вечности.
- Миф?
- Да, миф, - пожал плечом юноша, мол, что с того, что миф, когда это сама жизнь. - И вдруг она исчезла, и передо мною студенческий бал-маскарад, публика, что потешается над Эротом, есть отчего впасть в отчаяние.
- Хорошо, я скоро, - сказал художник, пряча нэцкэ в карман жилета, несмотря на его протесты в телодвижениях.
- Да я тоже выйду, - усмехнулся Леонард, набрасывая на плечи плащ и надевая на глаза маску.
    
                       2
Празднество продолжалось, правда, после вручения призов как-то нестройно, хаотически. Герольд, изображавший Диониса, со свитой из вакханок, теперь напоминал сатира, чтобы не сказать, ночного козла, и его окружали - ни дать ни взять - ведьмы или колдуньи. И они-то расступались перед молодым человеком в черно-красном плаще и черной маске.
- Кто это? - вопрошали вокруг. - А эти никак ведьмы? Движения их фривольны и даже вызывающи.
Молодой человек в маске то брезгливо отступал от них, то стремительно устремлялся вперед, так что плащ его, развеваясь, словно пылал огнем, а ведьмы не отставали, то стеная в пляске, то хохоча с торжеством.
- Это же он? - догадалась Эста. - За кого они его принимают? Кем явился он теперь здесь?
Он устремил на нее взгляд, и она испуганно спряталась за колонну. На этот раз Эста ничего не сказала Диане, а изъявила желание поскорее уехать.
 - Что еще случилось? - некий испуг испытала и Диана.
 - Мне страшно. Это не маскарад вовсе, а нечто совсем иное!
 - В самом деле, на подобном празднестве нам еще не приходилось бывать, - согласилась Диана.
 - Празднество?  Здесь скорее мистерия. Это страшно. Ведь недаром из мистерий родилась древнегреческая трагедия.
  - Ах, вот как! Из огня да в полымя? Оставь все это. Напророчишь беду.
- Что же делать?  Пусть. Ведь трагедия, коли суждено роком нам ее пережить, приводит в конечном итоге к катарсису.
- Или к смерти, - проговорила молодая дама, вздрогнув от                                                 внезапной мысли о смерти на этом веселом празднике жизни. 
- Ну, ее не минуешь. Да, где же снова Жорж? Уедем без него, -заторопилась Эста.
- Спрячься. Он смотрит на нас. Тот, в черном плаще и маске. Он появился в зале с художником. Теперь уж вполне я его узнаю. Это же Леонард.
- Свирин? Это он разыграл Эрота?  - Эста просияла, очевидно, страх ее пропал. - Вот бы никогда не подумала.
- Я тоже, - усмехнулась Диана. - Он чудак, конечно, но не настолько же... Где его гордость.
- Да она с ним. Погляди. Ведьмы принимают его за своего владыку. Довольно! Я ухожу, - и юная девушка решительно направилась к выходу.
Диана последовала за нею, чтобы та не вздумала идти одна пешком по ночному городу. 
Народу стало меньше, и зал проступил во всем великолепии, с картинами, Эста огляделась:
- Смотри! Там меж колонн висят картины одна другой чудесней, - «Суд Париса», иль «Похищение Европы», там «Элизиум», весь остров, как театр на склоне гор у берега морского, где жизнь цветет от века и поныне, с игрой сатиров, нимф и нереид.
Дама в маске:
- Я ничего такого там не вижу. Уходим, Эста. Все-таки здесь душно. Но хуже, мысль о смерти посетила на празднестве таком - вот это страшно.

Поспешно покидают зал. Слышны голоса: «Полиция! В гардеробе обнаружили чемодан с динамитом!» - «Глупости! В чемодане оказались книги!» - «Однако произведены аресты!»
Проносится гул по залу «у-у-у!»


ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ



Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены