C:\Users\Henry\AppData\Local\Temp\F3TB8F9.tmp\ru_index1.tpl.php Женщины в его жизни. Повесть. / Эпоха возрождения


Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Женщины в его жизни. Повесть.

      Вступление. Осень в Летнем саду.

В последние годы я все чаще стал встречать одного человека, с которым никогда не был близок, но мы вместе начинали ту совершенно особую, нередко призрачную жизнь наряду с обычной, какой живут все, начинали, как водится, со стихов, и именно в то время мы познакомились, очевидно. В наши редкие и случайные встречи почти всякий раз получалось так, что я всегда узнавал нечто новое из его жизни - из детских, юношеских лет, прошедших где-то на Урале, из той поры, когда он приехал в Ленинград, и поскольку я невольно обдумывал его жизнь и его судьбу, в общем, сходную с моей, то, встречая ненароком его вновь, я задавал ему вопросы, которые настраивали его на воспоминания и исповедь...

Так, однажды мы долго прохаживались в Летнем саду, уносясь мыслями в старые годы. Густая крона высоких деревьев приглушает звуки города, к тому же Летний сад - это ведь остров. Нева, Фонтанка, Мойка и Лебяжья канавка окружают его с четырех сторон, что создает особое ощущение - как ни странно - устойчивости большого корабля, на палубе которого высажены кусты и деревья, а между ними аллеи, уводящие взор далеко... Под сенью листвы мраморные изваяния мифологических, символических существ... В Летнем саду - снег ли идет, распускается ли первая зелень, или пышно царствует золотая осень - время не уходит бесследно.

Владимир Мостепанов - худощавый, стройный, еще довольно молодой мужчина по чистоте облика и несомненной интеллигетности. Он посматривал на меня искоса и рассказывал о себе с поразительной искренностью, вообще ему свойственной.
Мимо нас прошли три девушки, каждая по-своему была привлекательна. Лишь мельком взглянув на них, он с серьезным видом заметил:
- Да, и мы были молоды!
Девушки не могли слышать его слов, но прошли, поглядывая на него так, словно хорошо его знали. В самом деле у него были какие-то совершенно особые отношения с девушками, с молодыми женщинами; те даже при самых случайных встречах ожидали от него понимания, сочувствия, признания, и они получали это, одаривая его тем же.
- Если бы задали мне вопрос, - заговорил Владимир вновь, - кто оказал самое решительное влияние на мое развитие, на воспитание чувств, я бы назвал в первую очередь девушек, молодых женщин... Многих из них я видел мельком, как прошли вот эти, где-то в деревне, на пароходе, в поезде или из окна поезда, на вокзалах Свердловска, Москвы и Ленинграда... С кем-то из них я учился в школе, в университете, жил в одном общежитии...

Но все это были случайные, мимолетные встречи, которые продолжаются и поныне, стоит выйти на улицу, отправиться на работу, забежать в Эрмитаж. А ведь были те, кто одарил его вниманием, лаской, памятью на всю жизнь.
- Разумеется! - воскликнул Владимир. - Так называемую первую любовь я пережил в девятом-десятом классе. Влюблялся я, конечно, и прежде, но все это я таил даже от самого себя. Первая моя любовь была, впрочем, так обыкновенна, почти как в песне «На Волге широкой, на стрелке далекой гудками кого-то зовет пароход...». Там девушка, помнишь, забыв о свидании, читает далеко за полночь, а под окнами ходит влюбленный... Теперь кажется - наивная выдумка, между тем это из жизни, такова была эпоха... Любовь была чистая, хорошая, но именно она подвигла меня уехать далеко... Помнишь, у Лермонтова Печорин, не в силах совладать с Бэлой, решается на крайний шаг - чуть ли не уйти в горы и погибнуть от пули горцев? В юношеской любви, взаимной и страстной, чаще всего возникает такая же ситуация. Любовь - это стихия, в ней нет покоя. И рыцарь бедный идет в поход... Я мог поехать учиться в Свердловск, куда она звала меня, обещая, казалось, любовь самую полную, счастье долгое, верное, а я, как назло себе, взял и уехал даже не в Москву, а в Ленинград. В то время расстояния казались огромными.

Правда, на зимних каникулах я кинулся к ней, в Свердловск, но она уже не могла мне простить, она перестала мне верить...
Звали ее Валя Самарина, круглая отличница, существо красивое и пресерьезное. Это она однажды меня спросила: «Ты учишь наизусть «Демона»? А я: «Мцыри»! Она стояла передо мной, вся - движенье и полет... Как сама юность на весеннем ветру... И вдруг я понял, что влюблен в нее. А она, оказывается, всегда выделяла меня. Когда я заговорил о своей любви, она, слушая меня, сама долго не признавалась, что любит, хотя в этом не было никаких сомнений. Она также долго не давалась мне - ни обнять ее, ни поцеловать я не мог. Считала, что это нехорошо, преждевременно. Дать себя обнять и поцеловать для нее означало предаться любви без удержу, бесповоротно, такова была сила характера, такова натура. Лишь на прощанье полночи мы целовались, и она говорила: «Я давно так хотела... О, милый!»

Небольшого роста, сильная, с черными, всегда оживленными глазами, она осталась в моей жизни еще и потому, что не я, а она получила золотую медаль. Мы, наверное, невольно соперничали, и если бы я победил, это было бы в порядке вещей, а так я потерпел фиаско, на первый взгляд странное... Во мне не было прилежания, самодисциплины, того, что она ценила в себе и в людях.
Мы расстались. Я бесновался и тосковал, тут же увлекаясь другими, и лишь позже я понял, что Валя одарила меня любовью сполна, составив целую эпоху в моей жизни, начиная от песни «На Волге широкой...» и кончая «Подмосковными вечерами».

Песнями тех лет мы жили и любили, пусть это кажется сегодня наивным. Но люди счастливы постольку, поскольку погружены в наивное, то есть в природу. Меня же - или, можно сказать, нас - неудержимо тянуло в иные сферы - в мир города, в мир науки, культуры...
- Что же, это тоже было естественно, - сказал я.

В Летнем саду в ту осень была выставка, посвященная столетию со дня рождения Анны Павловой. Зеленая трава газонов вокруг пруда, в котором плавали три лебедя и утки, расцвела диковинными цветами: то листья, падая ребром, горели еще светом... Безмолвные лебеди, вода посреди деревьев и людей, сад посреди города - все было объято тишиной и светом, как наша память о знаменитейшей балерине, которую мы не видели, не могли видеть, но откуда-то знаем о ней: много или мало - иное дело, - мы знаем самое неоспоримое: она - Анна Павлова.

Павильон Росси мал и стоит в стороне, за деревьями, у Фонтанки, и не всякий раз, бывая в Летнем саду, замечаешь его. Входишь в узкую дверь и сразу оказываешься в маленьком зале с высоким сводчатым потолком. Стены увешаны фотографиями, под стеклом вещи - типичная музейная обстановка в миниатюре, что как нельзя кстати соответствует теме, идее выставки...
Анна Павлова. Облик удивительный, балерина из балерин, жизнь ее - как сказка из новых времен, говорили мы шепотом. Она сама воспринимала свою жизнь, исполненную грез, труда и славы самой ослепительной, как сказку, которая пригрезилась девочке, впервые увидевшей балетный спектакль...

Под стеклом ее личные вещи: перчатки, туника.
- То не слова, - говорил Мостепанов, точно произнося строки из стихотворения, - то праха легкий стон. Лишь в глазах, внимательных лукаво (жив и светел ее чудный взор!), оживают для нас ее судьба и слава...
Анна Павлова - Сафо от балета.
Были и будут другие - блестящие, первоклассные, гениальные, но Анна Павлова - это эпоха.
Анна Павлова - это Россия в ее полете к мечте, к свету.
Мы переглядывались с Мостепановым, чувствуя, что многое здесь мы понимаем, воспринимаем одинаково, ибо в нашем долгом развитии мы шли в одном направлении.
Под стеклом туфельки принцессы балета: светло-розовый увядший шелк... Одна пара в ряду сотен, тысяч пар, изношенных балериной в ее нескончаемых упражнениях, репетициях и выступлениях...
- Туфельки словно бы не всамделишные, - говорил Мостепанов, - шелк увял, но не запах старой вещи ощущаешь, а благоуханье далекого пленительного лета, как в цветке, что засох меж страниц.
Их и коснуться нельзя, только трепет проносится по всему телу.

Анна Павлова обнимает белоснежного лебедя. Анна Павлова вышла из машины, одетая, как английская леди. Это она - какой была в жизни: тонкая, изящная и вполне деловая женщина. А вот ее сценические воплощения, всякий раз всего лишь остановленный миг: Анна Павлова в балете «Лебединое озеро», в «Павильне Армиды», в «Шопениане»...
Мы ее не знали, - нам хотелось говорить стихами, - но слава пронесла сквозь года ее образ живым, словно повисла над миром (с портрета Серова!) строгодивным виденьем своим.

В павильоне Росси в Летнем саду в самую пору золотой осени жила, танцевала в один и тот же час во всех частях света и умирала великая балерина.
Облик удивительный и вещий, жизнь - как сказка новых времен...
Волнение и грусть не скоро улеглись; может быть, потому мы еще долго бродили в Летнем саду, и я узнал целую жизнь моего приятеля, как свою, как многих и многих из нашего поколения.


                  В старые годы.

Поглядывая на нынешних молодых людей, деловито подвизающихся в сфере обслуживания - продавцами в ларьках, грузчиками Трансагентства и т.п., Владимир Мостепанов невольно улыбался: ведь и он - как ни странно - вступал в жизнь сугубым прагматиком.
- Я учился на химическом факультете Ленинградского университета, - рассказывал он. - Приехав из далекой провинции, я, однако, не растерялся в городе, бегал разгружать вагоны, убирать металлическую стружку на заводе (с утра, до лекций), а вскоре, используя вековой опыт студенчества, нашел уроки, приоделся (купил, собственно, пальто и шляпу) и выглядел даже не по-студенчески солидно... Ходил я в театры, точно с детства был приучен к этому...

Одна из учениц, молодая женщина с подведенными бровями и ресницами, что было новостью в то время, особенно для провинциала, решилась даже соблазнить репетитора, и это не могло не прервать их занятий физикой и математикой. А однажды (он ходил по домам учеников и по вечерам) в глухом дворе скучающая шпана окликнула его, окружила, и так как он сам перешел в наступление, его изрядно избили. Так, Мостепанов очень скоро познал жизнь, то есть ее задворки, и немало этим гордился.

Занятия в университете шли успешно, он считался одним из самых способных студентов на курсе (в 300 человек). Самоуверенный, с громким голосом, он нередко впадал в задумчивость, смотрел вокруг так грустно, что девушки не выдерживали и принимались обхаживать его и ласкать: «Ну что ты, Володечка? Вова! Гляди веселее. Жизнь прекрасна!»
Трудно сказать, как бы сложилась жизнь, если бы с ним не приключилась история, переменившая его характер и решительно повлиявшая на его будущее.

По улице Рубинштейна, в двух шагах от Невского, стоит дом, мимо которого и поныне Мостепанов не может пройти без душевного трепета.
В один из зимних вечеров он поднялся по узкой крутой лестнице и оказался перед дверью, которой, судя по всему, не пользовались. В выемке в стене торчала ручка звонка, он дернул за нее на всякий случай... И вдруг зазвенел колокольчик, точно примчалась откуда-то тройка. Казалось, лошади встряхивали гривами, колокольчик позванивал, торопя кого-то в путь-дорогу. А затем установилась тишина, вообще сказочная, далекая, как в лесу. Владимир снова дернул за кольцо - на этот раз никакого отзвука. Что за чертовщина? Он постучал кулаком в дверь.
- Кто там? - спросил женский голос, похоже, старушки.
- Мне в тридцать седьмую квартиру, - сказал Воадимир. - Но вход, вероятно, с парадной лестницы? Простите, я сейчас...
Голос его внушал доверие, и старушка, не переспрашивая ни о чем, проговорила с живостью:
- Постойте! Я вам здесь открою. Минутку.
Дверь была, видно, заставлена, и старушка принялась что-то убирать. «Кто там?» - спросила у нее молодая женщина или девушка.
- Я думаю, тот, кого ты ждешь, - был ответ.
- Как же он звонил? Разве веревку от звонка не оборвали мальчишки?
- Давно, - подтвердила старушка.
Наконец откинули крюк, и дверь на черную лестницу открылась.
- Извините, пожалуйста, - проговорила светлая, милая старушенция, кутаясь в белую шаль. А на лестницу выскочила высокая, стройная девушка в длинном нарядном платье старинного покроя, с косой, с тонким лицом и, схватившись за колечко звонка, потянула его на себя.
- Звонок давно не действует, - сказала девушка. - Но я слышала, колокольчик звенел. А здесь никого не было?

Владимир вошел в квартиру, тускло освещенную светом из кухни. В темном углу, поблескивая в сумраке медью, висел на крюке колокольчик. Язычок его с обрыком веревки свободно болтался. Мостепанов подергал слегка за веревку, колокольчик зазвенел с веселым перезвоном.
- Ольга сейчас приходила и ушла, - сказала старушка. - Больше никого.
- Что это с нею? - удивилась девушка и деловито осведомилась у Мостепанова. - Значит, вы?
- Да, студент, даю уроки.
- Хорошо. Это я буду заниматься с вами. Идемте.
Ее лицо сделалось серьезным, почти строгим. Можно было подумать, что уроки эти назначены ей против ее воли.
- Может быть, сначала вам чаю подать? - справилась старушка, уходя на кухню.
Девушка приостановилась и через плечо спросила, впрочем, довольно сухо:
- Хотите чаю?
- Нет, спасибо! - решительно отказался Владимир.
Он знал, что в старину репетитору могли предложить не только чай, обед, но даже и комнату для проживания, но нынче и чай - неожиданность, которая скорее сбивает, чем радует.
Старушка выглянула в коридор со словами: «А вы не сказали, как вас зовут».
Нынче и это не обязательно, но старушка живет, разумеется, по понятиям старого времени. Он назвал себя.
- Очень приятно. Моего отца тоже звали Владимир. Лидия Владимировна Чернышева.
- Вероника, - сказала девушка и последовала дальше по длинному коридору. Она привела его в небольшую гостиную с камином, старинными диваном и бюро, то есть с мебелью, как на подбор, антикварной, как сказали бы мы сегодня.

Владимир уже навидался всевозможных ленинградских квартир и почти не удивился. Обстановка сохранилась каким-то чудом, это понятно, только почему девушка в платье старинного покроя, в каких нынче даже в театр не ходят? Впрочем, и это он принял как нечто должное, тем более что она была совершенно естественна в своем длинном нарядном платье и держалась серьезно и строго, уже поэтому он не стал ни оглядываться, ни присматриваться к девушке, а сразу перешел к делу.
Вероника решила ряд задач запросто и даже не улыбнулась. Со столь подготовленной ученицей ему еще заниматься не приходилось. Между тем она стала задавать вопросы, точно экзаменуя его. Все, что ему представлялось предельно простым, она находила неудовлетворительным объяснением чего-то сложного, не до конца понятного ей или ему.
«Скажи ей: дважды два - четыре, она не поверит, а спросит: почему?» - подумал Владимир, чувствуя, что девушка усомнилась в его знаниях, в том, что он может быть ей полезен. Это было чувствительно для его самолюбия, ведь Вероника была необыкновенна, начиная с платья, с обстановки, в которой она жила, по молодости, по красоте, по серьезности и страсти нечто непременно понять глубже, лучше, до самого конца...

Прошло два часа; его вывели на парадную лестницу, и он побежал по ступеням вниз в большом недовольстве собой, бесконечно обескураженный чем-то, задетый... В чем дело?
Он вышел на Невский, сел в троллейбус... У него было такое чувство, будто он долго читал, как совсем недавно Флобера «Воспитание чувств», или перечитывал «Войну и мир», удивляя своих товарищей; жизнь, далекая и интимно близкая, едва он приблизился к ней, вновь отошла, и вот он едет в троллейбусе, бедный и нищий духом. Так иной раз он возвращался из театра, вздрагивая от холода и темени.

Он жил в общежитии на Васильевском острове. Рядом много людей, родственных интересов, желаний, и юноши, и девушки по соседству, через стенку, а живут все разрозненно, что делает его как-то особенно одиноким. Почему? В комнате их пять человек, из них двое - его близкие друзья, и все же томит его что-то и здесь. Ему уже не раз приходила в голову мысль снять комнату, зажить самостоятельно, в своем мире... И подружка найдется, или он женится... Странно, ему иногда казалось, что в этом все дело: будет у него свой дом, а там - своя семья, и он будет счастлив, то есть не беден, не обделен судьбой, - с достоинством пойдет по жизни - к сияющим вершинам.
Истый прагматик, он все чаще обнаруживал в себе тихого и созерцательного романтика. Он рос, не чуждый влияния улицы, как росли вообще все дети в те годы, рано взрослея; он отменно владел сленгом, сказать попросту, отчаянным и задорным русским матом, как какой-нибудь лингвист, из любви к науке, шутки ради цитируя эти своеобразные тексты друзьям. С этим он приехал в Лениград, смешил ребят своим уменьем, но - странное дело - уже на третьем курсе он и не заметил, как начисто отвык, даже мысленно, произносить эти слова...

Весь вечер ему было грустно. Но грустно как-то по-хорошему, как в детстве только бывало... Он стоял у окна, облокотившись на подоконник. Днем прошел снег... Напротив через улицу освещенные по вечерам окна всегда привлекали его внимание. Там люди жили в каком-то особом мире, куда его тянуло, манило, как будто он и сам некогда жил там, может быть, в раннем детстве...
В одном из окон внизу, поверх коротких занавесок, он заметил молодую девушку. Она раздевалась. Снимая чулки, она как бы нарочно медлила, не поднимая головы, точно знала, что на нее смотрят, и из невольного лукавства разглядывала ноги. Были отчетливо видны интерьер ее комнаты, ее головка, молодое тело в легкой рубашке, словно освещенные тихим светом, когда все - красота, правда, жизнь.
Выпрямившись, она взглянула в окно, очень похожая на Веронику, и Владимир Мостепанов отошел, смутившись, словно это действительно была его ученица.
Было ясно, что Вероника произвела на него сильное впечатление.

Через неделю, подходя к дому на Рубинштейна - прекрасной старинной архитектуры, правда, с облупившейся штукатуркой, как сплошь и рядом выглядели дома в те времена, - Владимир оказался во власти странного представления, будто он уже видел этот дом некогда во всей чистоте его первоначального облика. Где? Когда?
На этот раз он поднялся по парадной, мраморной лестнице и обнаружил на двери в 37-ю квартиру несколько электрических кнопок с фамилиями жильцов.
Дверь открыла Вероника, снова в каком-то необыкновенном, старинного фасона платье, мягком, струящемся; серьезная, хорошенькая, она несомненно играла некую роль, только вряд ли для репетитора.
- Не знал я, что в наше время носят такие платья, - сказал Мостепанов с недоумением.
- Вы правы, не носят, - Вероника ответила сухо.

В гостиной Владимир увидел на стене гравюру с изображением дома, в который сейчас он вошел. В этом было что-то удивительное и вместе с тем понятное, близкое, так он чувствовал себя в Русском музее. Даже Вероника с ее живостью и невозмутимостью была чем-то странно близка ему. Она занималась деловито, с упорством, переспрашивала с вызовом.
Владимир оперировал формулами скорее интуитивно и не любил объяснять, что к чему, когда и так все ясно, должно быть ясно. Вопросы Вероники вынуждали его вдумываться в смысл физических величин и законов, и он ловил себя на том, что ему не хочется вдумываться, скучно как-то или вообще надоело. А занимало его совсем другое, раздумывал он над совершенно иным. Например, у Вероники были длинные тонкие пальцы, всегда растопыренные как-то изящно, словно в них и через них она ощущала прелесть девичьего облика, женской души. Это выходило у нее естественно. Она ведь нарочно не улыбалась репетитору, держалась с ним деловито, предельно сдержанно, даже настороженно-сурово. Владимир вдумывался в язык ее пальцев. Русые волосы девушка на этот раз собрала на затылке узлом и как будто наспех заколола шпильками, которые постоянно поправляла, надавливая на них, причем кончики ее пальцев сгибались немилосердно и все-таки не ломались.

Он вроде ничего не видел, ни на что не обращал внимания, но уносил с собой образ девушки, движение ее рук, потаенную живость ее светло-карих глаз, зеркальные окна, лепные узоры на потолке, мрамор камина, атлас или шелк дивана, гравюру на стене с изображением старинного дома с четырьмя пилястрами... И открывались перед его взором, затуманенным мечтой и грезой, целые миры, во что он вглядывался с таким самозабвением, что на лекциях уже ничего не слышал, все пропускал мимо ушей.

Влюбился ли он в Веронику? Нет. Она держалась с ним отчужденно, свысока, как и он, между прочим. И это в их положении было лучше всего. Сугубо деловое сотрудничество, и ничего больше.
Но было что-то бесконечно привлекательное в мире, в котором жила Вероника. Мир, которого он был лишен из-за войны и смерти родителей? Или это житейски не существующий, но исторически реальный мир культуры, наивысшим воплощением которого выступал сам город? Этот мир привлекал Владимира и звал повсюду, где бы он ни соприкасался с ним, - в Русском музее, у решетки Летнего сада, на Мойке у дома, в котором жил Пушкин, - и душа его отзывалась с трепетом, словно этот прекрасный, старинный, вечный мир обещал ему высшую жизнь, счастье и совершенство.

Впрочем, все это он осознал лишь впоследствии, а тогда все же именно Вероника мерещилась ему всюду, как в освещенном окне напротив. В те дни примерно то же случилось с ним и на катке. Он любпл с детства кататься  на коньках. В ЦПКиО простора деревенского, конечно, уже не было, но деревья в инее, снег, островок природы на окраине города, и яркие огни фонарей. и музыка, и множество молодого, юного люда! Каток его манил, как совершенно особый праздник, даже холод горячил кровь и воображение обещанием любви и счастья. Он несся по кругу, ловко обходя фигурки девчонок и мальчишек, в стареньком лыжном костюме, впрочем, не выделяясь из толпы, ибо в те времена все одевались в неброские вещи, и звучала песня: «Догони! Догони! Только ветер...» И тут пронеслась сквозь толпу, сквозь всеобщее кружение девушка в брюках (вообще тогда еще новость!), в короткой меховой шубке и меховой шапочке с длнными ушами...

«Вероника!» - закричал про себя Мостепанов и устремился за нею. Девушка оглянулась и умчалась вперед. Он усомнился: она или не она? Если даже это и Вероника, он не станет гоняться за нею. Еще чего!

Наконец он решил, что надо что-то делать, он уже нигде не находил себе места. В один из светлых морозных дней он отправился на Садовую, туда, где - и откуда он знал? - собирались те, кто сдавал и снимал угол, комнату. Никого не было, толкучки он не нашел - пришел рано или холод всех разогнал. Он потоптался на месте, оглядываясь вокруг, и уже направился к трамвайной остановке, как вдруг увидел сошедшую с трамвая женщину.
- Молодой человек! - обратилась она к нему. - Не намерены ли вы снять комнату?
- Да.
- Предлагаю угол. То есть платить будете, как за угол, но у вас будет как бы отдельная комната. Согласны?
- А нельзя посмотреть?
- Конечно, конечно. Тут недалеко.

Проехав на трамвае до Невского, дальше пошли пешком. Женщина была худа и по фигурке, и на лицо, одета в поношенное демисезонное пальто, как-то неприметно чем-то принижена, может быть,  своим одиночеством, ибо то, что она одинока, бросалось в глаза. Вместе с тем по всем жестам, по голосу, по интонации было ясно, что она человек воспитанный, понимающий многое с первого взгляда, добрый и отзывчивый. Она, например, не спросила, кто он. А когда он сказал о себе, лишь улыбнулась:
- Так я и предполагала.
У стенда с афишей о концерте в Большом зале филармонии она остановилась и проговорила как бы про себя: «Надо будет сходить».
- Как ни странно, - продолжала она, - мне кажется, я вас уже видела где-то...
В этот момент они свернули на Рубинштейна... Мостепанов оживился: забавно! Подошли к дому со старинной гравюры... Владимир и вовсе рассмеялся. Очевидно, эта женщина видела его здесь, у своего дома. Но остановились они на площадке третьего этажа и именно у 37-й квартиры.
- Вы живете здесь?..
- Да.

Никуда не годится. Точно во сне. Владимир Мостепанов, не говоря ни слова, перепрыгивая несколько ступенек, побежал вниз. И вдруг раздался звонкий, задорный смех. Да, у этой женщины и голос звучал молодо, смех - такой молодой, веселый, что он невольно вернулся на среднюю площадку, чтобы взглянуть на нее. Как должен выглядеть человек, который  так хорошо смеется?
В самом деле, уже ничего от пришибленной горем или одиночеством вдовушки! Стояла на верхней площадке молодая розовощекая женщина, полная жизни.
- Простите! - смеялась она. - Ей-богу, не нарочно. Я только сию минуту узнала вас. Значит, Вероника, моя племянница, успела вас допечь, что вы готовы удрать без оглядки.

Владимир не знал, как быть.
- Держитесь монахиней, - проговорил он, - а смеетесь, как...
- Хорошо, хорошо, - поспешила сказать Ольга Михайловна, так звали тетю Вероники. - Если вам почему-то нельзя поселиться у нас, никто не станет настаивать. Идемте. Вы продрогли. Согреетесь и уйдете. - Между тем она открыла дверь. - Не бойтесь Вероники. В конце концов, она тут не живет.
- Как - не живет?!
- Живет у себя, у родителей, по улице Фурманова. Нас навещает по детской привычке. Мама будет рада вас видеть.
Лидия Владимировна, кутаясь в белую шаль, выглянула на лестницу со словами: «Да с кем ты там говоришь?»
Владимир поднялся и вошел в квартиру, где на этот раз ему предлагали поселиться. А что? Почему бы и нет? А Вероника пусть думает себе как хочет, даже не знается с ним. Эта большая петербургская квартира, где неслышно, неприметно живут несколько семей, привлекала его до странности, как иных горожан - память о деревне, о больших патриархальных семьях.

- Квартиранта веду. - Ольга Михайловна снова расхохоталась с милым торжеством, рассказывая матери, как нашла репетитора Вероники.
Лидия Владимировна привечала Владимира, как всегда. Сели пить чай - с маслом и дешевой ливерной колбасой. Всего понемножку, зато каждый бутерброд - как праздничное угощение и особое внимание к гостю. В магазинах все было по сравнению с первыми послевоенными годами, но излишеств в еде не допускали - как принято издавна у интеллигентов. Не тем люди жили.
- Владимир, - распорядилась Лидия Владимировна, - коли все так случилось - значит, судьба. Вам нужно уединение, тишина для занятий, - это понятно. Вы даже можете у нас столоваться. Это не будет нам в тягость, а для вас - здорово.
- Спасибо! Получается, будто берете меня в свою семью, - заволновался он.
- Почему бы и нет? Вы для нас уже не первый встречный.
Пахнуло давним, точно из детства, лаской и добротой человеческих отношений. Бывало, окликнет его какая-нибудь тетя и спросит, как мать, а то вспомнит про отца, каким он был молодцом, -  и хорошо так вдруг станет, точно весною повеяло, точно тебе сказали слова любви и признания. И тетя, сама тоже растроганная, даст конфету из кулька, припасенного для ее детишек. Было холодно и голодно, были и обиды, детские, безысходные, злые, но рос он именно в той постоянной атмосфере добра и ласки, и это сливалось с тем, чем веяло от города с его красотой, от любимых книг, вообще от представления о Родине, о России...

Выйдя на Невский в тот вечер, Владимир Мостепанов прежде всего нашел театральную кассу и приобрел два билета в филармонию на концерт, куда собиралась пойти Ольга Михайловна. На следующий день после занятий он собрал чемодан, рюкзак и маленький чемоданчик, с которым ходил на лекции, в спортзал или баню, по моде тех лет. Товарищи не удивились его решению, так как успели привыкнуть к тому, что Мостепанов не умеет жить, как все студенты, все что-то выдумывает... Спонтанно самостоятельный, казалось, он жил какой-то особенной жизнью, как взрослый среди подростков, или, наоборот, как подросток среди взрослых... Теперь они просто подумали, что он не комнату снимает (зачем?), а временно переезжает к любовнице!

В те годы расстояния в городе казались куда более протяженными, чем сегодня, и люди ездили в троллейбусе, на трамвае терпеливо, как в начале века на конке. И выехать с 5-й линии Васильевского острова, где общежитие, или со Среднего проспекта, где химфак, на Невский для Владимира Мостепанова всегда было событием, равным по нынешним временам чуть ли не короткой поездке в Москву.
Мороз спал, повеяло теплыми ветрами весны... На Невском не было того многолюдья и обилия машин, как сегодня, но фонари горели, казалось, ярче, и улица, просторная, тихая, далеко освещенная, с празднично настроенными прохожими, подбегающими к зданиям театров, напоминала что-то вековечное, пушкинское, гоголевское, лучась живой жизнью.
Приветливость, мягкость ленинградцев, черты, обнаруживающие подлинную интеллигентность, в те годы были не только символом, а явью. Владимир родился в деревне, в простой семье, но, кроме ранних воспоминаний, он семьи не знал, рос у тетки, затем в интернате в райцентре, где ему самому приходилось заботиться о себе, то есть тетке в деревне он помогал выращивать картошку и овощи, откармливать свинью, зато в течение учебного года имел картошку и сало, а пенсии за погибшего отца хватало ему на хлеб и сахар. Нравы в интернате были простые, верховодили мальчишки, которые мечтали о море, носили бескозырки и вскоре уезжали в город поступать в ремесленное училище, потому что доучиться даже до седьмого класса им не удавалось из-за чрезмерной любви к воле и соблазнам взрослой жизни.

Всего этого Владимир не был чужд, но рос он все-таки естественно и просто в том особом мире уважения и тяги к знанию, как к свету, в котором выросло не одно поколение той самой разночинной интеллигенции, что составляет интеллектуальное и духовное богатство страны, начиная, может быть, с 60-х годов прошлого века.
Владимир в школе не особенно зачитывался книгами, не хватало досуга для созерцательной жизни, но ряд романов русских и французских писателей он воспринимал всей душой, что необыкновенно расширило его кругозор, как если бы с холмов Урала он увидел всю Землю. Уже тогда, как и теперь, ему представлялось, что родился он и вырос не в деревне, а в России с ее историческими и духовными связями со всем миром, и, наверное, потому он с первых дней в Ленинграде не чувствовал себя провинциалом, как не чувствовали себя провинциалами русские студенты, будущий цвет нации, приезжая сюда жить и учиться.
Это свое родство с русскими студентами прошлого века Владимир Мостепанов сознавал так же ясно, как товарищи его: кто - с крестьянством, кто - с заводской окраиной. Не получив воспитания, не утвердившись еще в чем-то, он, по существу, был занят не науками, а воспитанием чувств, не отдавая пока себе в том отчета.
И вот он переезжал (с житейской точки зрения, ничем не оправданный поступок), а ему уже казалось, что в жизни его начинается нечто серьезное, важное...

На Рубинштейна его уже поджидали с ужином, вернее с поздним обедом. Ольга Михайловна только что пришла с работы. Владимир показал ей билеты, она рассмеялась и ничего не сказала. За обедом Лидия Владимировна расспрашивала его о родителях, о планах на будущее... Затем он сел за небольшой столик Ольги Михайловны во внутренней комнатке, разложил книги и открыл тетрадь по органической химии... Тихо было во всем доме, во всем городе... Он вздохнул, почти счастливый, но не занималось...

Вскоре его позвали принять ванну. В доме было печное отопление, в ванной топилась колонка. Когда он, помывшись, пришел к себе, кровать его была разобрана. Стало неловко: зачем это? Он сам. И все же разлегся на приготовленной для него постели с тихим, по-детски трепетным чувством благодарности...
За шкафом и занавеской он слышал голос Ольги Михайловны, тоже принявшей ванну, - застенчивый, томный... Фантазия его разыгралась, он вообразил себя женатым на ней... Почему бы и нет? А Вероника? Владимир предчувствовал, что они не поладят...

Это подтвердилось быстрее, чем он ожидал.
Вероника лишь пожала плечами, узнав от бабушки, что Ольга сдала свою комнату ее репетитору. В первую минуту ей показалось, что для нее это не важно, а для бабушки с Ольгой - лишние деньги. Но в день занятий она уже не приехала заранее, как прежде, о переодеваниях не могло быть и речи, то есть неудобства оказались очевидными. Прибежала она в последнюю минуту, замерзшая и сердитая бог знает на кого. Дверь ей открыл Мостепанов. Это тоже ей не понравилось.
Владимир улыбнулся по-домашнему, как хозяин гостье, заждавшись и невольно обрадовавшись. Он помог ей снять шубку, уже знакомую, и увидел Веронику в юбке и свитере, облегающих плотно ее стройное, молодое тело.
- Значит, это все-таки вас я видел на катке в ЦПКиО, - сказал он, вешая шубку и слегка приглаживая мех.
- Так это были вы? - проговорила Вероника с удивлением. - Зачем же вы позвали меня, и таким тоном, как будто я назначила вам свидание?
- Неужели? Помнится, я прокричал ваше имя про себя. - Владимир был в этом абсолютно уверен.
- Как же я услышала? Почему же все на меня оглянулись? Я, конечно, не испугалась, но все вышло так неожиданно. К тому же я была не одна. - Тут Вероника вдруг покраснела и приняла серьезный вид. - Приступим.

Пока они занимались - уже без прежнего старания, - пришла с прогулки Лидия Владимировна и захлопотала с чаем.
- Послушайте, - сказала вдруг Вероника, - ведь вам физика не интересна; ах да, вы химик. - И добавила: - Ну да все равно.
Владимир понял, что в его услугах не нуждаются. Вероника положила на стол деньги. Он машинально взял их и пошел к себе.
- Вероника! - с упреком проговорила Лидия Владимировна.
- Сударь! - девушка чуть ли не вбежала к нему, откидывая край занавеса. - Вы меня не поняли. Я не отказываюсь брать у вас уроки. Ученице привередничать во всех случаях неприлично. Простите!
- Репетитору привередничать - тем более, - отвечал Мостепанов. - Только нужны ли вам эти уроки?
- Как! - Вероника, против обыкновения, улыбалась или даже, скорее, смеялась. - Зато вам нужны!
Это Лидия Владимировна надоумила ее. Добрая душа! А Вероника все стояла перед ним и смотрела с любопытством.
- Не беспокойтесь за меня, - отвечал он скорее Лидии Владимировне, чем Веронике. - Я всегда найду способ заработать деньги. У меня есть еще два урока. А за вашими занятиями я готов последить, если вы не возражаете. По всем предметам. Согласны?
- Не представляю, каким образом...

Смутное чувство беспокойства и разлада охватило его. В те дни, можно сказать, в те годы на него постоянно накатывало это острое чувство неудовлетворенности, недовольства собой, ходом своей жизни. Он лег спать с сожалением, что ничего не успел сделать за день и вообще за свои двадцать один год, когда жизнь казалась уже на исходе (ведь старость не в счет), да и умереть, думалось, лучше молодым, не лучше, а необходимо, потому что великие люди, как правило, умирали рано.
Обычная ошибка молодости! В нетерпении своем она вернее всего теряет себя и с тем свою будущность.

«Тоска, тоска. Ах, какая тоска!» - твердил он, собираясь на занятия. Никуда не хотелось идти. Не влюбился же он в Веронику? Было в ней нечто такое - сила красоты без задушевности и такта, что ли?
У Ольги Михайловны тоже были свои недостатки, но здесь понятно: человек одинок, работает бухгалтером, любит до самозабвения музыку. Тут не роза с шипами, а кактус, который редко, но может вдруг выпустить диковинный, чудный цветок, столь дивный, какой даже и не приснится.
Обычно вся в хлопотах, нервная, изредка разговаривая с ним, она улыбалась так тепло и нежно - всегда на миг, - что он, ложась спать, говорил про себя: «Ага! Ольга Михайловна, я что-то про вас знаю. Я знаю вашу тайну. Вам только кажется, что вы стары, некрасивы и слишком несмелы, чтобы любить и быть счастливой. Вы убедили себя, что лишения и голод ленинградской блокады навсегда истощили вас. Вам надо только полюбить без оглядки и жить с той самоотверженностью, какая вам свойственна. И вы будете счастливы! А с вами и я, может быть. Я хочу вашей любви, я хочу любить вас!»

Так он, как мальчишка, грезил, засыпая. А наутро или днем, встречая Ольгу Михайловну, всегда чем-то взволнованную, но к нему неизменно ровную и доброжелательную, Владимир начисто забывал о своих ночных грезах, то есть держался с нею не очень внимательно, что, впрочем, вполне соответствовало их отношениям - взрослой женщины и взрослого мальчика.
Утром он отправился в университет, а там - на урок, откуда поспешил на площадь Искусств. Время еще было, и он подошел к памятнику Пушкину... Повеяло чем-то родным... В эту пору зимой уже ярко горят фонари. Публика растекалась по площади, где, кроме Русского музея, расположены четыре театра. На Невском, в «Гостином дворе» и «Пассаже», все еще шла бойкая торговля, а здесь, вокруг сквера с большими деревьями и памятником Пушкину, царило тихое, праздничное оживление, словно взрослые люди, обремененные заботами, научными идеями, проблемами, снова сделались наивными детьми, взволнованными предвкушением феерии театра, будь то драма или музыкальная комедия, опера или балет, или - музыка, чистое царство звуков и грез...

У главного входа в Большой зал Владимир немного потоптался, не сразу узнав Ольгу Михайловну в ее легком демисезонном пальтишке, закутанную в светло-серую шаль, в которой она выглядела нарядной. Тонкая, выше среднего роста, в ботиках с матерчатым верхом - «прощай, молодость», она с кем-то раскланивалась.
- Ах, вы здесь! - подошел он к ней.
- Добрый вечер! - сказала она со спокойной улыбкой, довольно для нее необычной, но которая ей шла. И все вокруг невольно оглянулись на них.
Ольга Михайловна чуть смутилась и повела его в сторону - куда же? - от главного подъезда к боковому входу. Скинув шаль, пальто и ботики, она оказалась в мягком, очень нарядном платье темно-коричневого цвета, на руках золотые браслеты, на пальцах кольца с рубином и сердоликом, в ушах сатринные серьги из серебра, маленькая кожаная сумочка, откуда она потом достала бинокль, тоже старинный, перламутровый, с позолотой...

Владимир не обратил особого внимания на ее украшения, так как, во-первых, Ольга Михайловна держалась просто, как всегда, и вместе с тем празднично, во-вторых, он и ожидал увидеть на ней платье старинного покроя, как на Веронике. В семье, где хранят подобные вещи, есть и фамильные драгоценности. Но Ольга Михайловна все-таки удивила его, когда, взяв под руку, входила в зал, поглядывая перед собой с тем свободным и вместе с тем интимным вниманием, что свойственно не просто молодым, а по-настоящему красивым женщинам. Красота и молодость - это всегда и невольное торжество.
- Спасибо! Спасибо! - говорила она, посматривая вокруг и время от времени раскланиваясь, очевидно, с такими же меломанами, как и она. - Вообще-то вам следовало взять билеты и Веронике, и маме... Но я рада, даже если вы пригласили меня в пику моей племяннице.
- При чем тут Вероника? Мне хотелось отблагодарить вас за ваше доброе участие, - отвечал Владимир Мостепанов, с легкой самоуверенной улыбкой поглядывая вокруг.
- Я еще ничего для вас не сделала, - возразила Ольга Михайловна. - Я не тотчас узнала вас там, на Садовой, эта ошибка мне может дорого стоить. Мне и так нелегко с Вероникой, ведь с бабушкой она делает все, что захочет, а родителям не до нее. Теперь я вовсе, она считает, встряла не в свое дело.
- Откуда у нее эта вызывающая самонадеянность? - воскликнул Мостепанов.
- Это молодость, - сказала Ольга Михайловна с грустью, слегка наклоняя голову.
- Молоды и мы! - заявил Владимир и невольно рассмеялся. Улыбка у него была хорошая, ободряющая, словно он говорил даже не о себе, а именно о ней.
- Увы! - Ольга Михайловна только вздохнула.

Большой белоколонный зал сиял громадными и, видно, очень тяжелыми люстрами, которые, чего доброго, могут упасть при мощных звуках оркестра или громе рукоплесканий. К счастью, они не падали, словно их поддерживали на весу волны музыки. Все здесь было пронизано музыкой - и колонны, и кресла, и пубилка, какая-то особенная, под стать Ольге Михайловне, с ее платьем и украшениями.
Места их оказались на хорах, чему Ольга Михайловна обрадовалась - и дешево, и вообще она привыкла слушать музыку сверху.
Потом Владимир никак не мог вспомнить, кто выступал и что исполнялось на этом все-таки памятном для него концерте. Кажется, Шопен. Владимир загорелся его свободой, его тонкой и изящной гениальностью, это был идеал человеческого совершенства, как Пушкин, идеал, который зовет нас к чему-то высокому. И чья душа в молодые годы не отзывалась на этот вечный призыв!

Как Ольга Михайловна ни любила музыку, она была удивлена мучительной и вдохновенной восприимчивостью своего спутника, теми душевными бурями и порывами, какие молодость влкадывает в свое восприятие искусства. Порывы благотворные, но поскольку они личного свойства, то часто обманчивые, забываемые в суете дней, в погоне за сиюминутными наслаждениями.
Они вышли на пустынный, ярко освещенный Невский. В домах гасли и зажигались окна, точно по уговору, - тут гасли, там загорались, а над городом сияла луна.
Ольга Михайловна все благодарила Володю, а он - так Шопен на него подействовал, - как никогда прежде, осознал необходимость сделать что-то совершенное, высокое, не терять больше времени, с головой уйти в науку и т.д. Он сумел какими-то словами выразить свои надежды, еще совершенно смутные и которые, как правило, остаются втуне.
- Ах, Володя! - Ольга Михайловна изо всех сил принялась трясти его руку. - Как это хорошо! Большому кораблю - большое плаванье. Мне же, увы, даже мечтать уже не приходится.

Странное дело, Ольга Михайловна, несмотря на свойственный ей скептицизм, не усомнилась ни на минуту, что Владимир Мостепанов может свершить в жизни нечто замечательное. О, это объяснялось просто! Она еще не знала, что увлечена им. Она видела и чувствовала Мостепанова совсем иначе, чем других мужчин. Во всяком случае, пока. Любой его порыв она бы поддержала. А мысль, что он может стать великим ученым, ее обрадовала не совсем бескорыстно. Вдумчивая, она живо интересовалась всем, много читала; уже в силу своего одиночества она искала какого-то выхода, прорыва в большой мир... Самая ее потребность, природная, женская, иметь мужа, ребенка, помноженная на ее восприимчивость к музыке, приобрела уже давно какой-то несбыточный характер, слишком возвышенный, можно сказать, нелепый. И вот случай сводит ее с человеком, который точно воплощает в себе образ, столь желанный ей, образ мужчины и ребенка, иными словами, образ великого мужа... Конечно, она видела, что Володя еще невежда, но задатки для высого развития у него несомненно есть: при первом соприкосновении он безошибочно чувствует все подлинное, высокое в литературе и музыке.

Жизнь Ольги Михайловны приобрела совершенно особый для нее смысл. Приходя под вечер домой, Владимир заставал ее теперь в веселом возбуждении - в настроении праздника и вместе с тем как бы розыгрыша. Она пекла пирог или обсуждала с матерью новости с важностью и со значением. Для них было большим событием, если по радио звучала любимая ими симфония Чайковского или Шостаковича в исполнении прославленного оркестра.
- Шостаковича трудно слушать, - говорила Ольга Михайловна. - Но не слушать нельзя, как невозможно не помнить о пережитом. Мне кажется, почти вся его музыка - о войне... Сначала как предчувствие, затем - явь, страшная явь, потом - память...
- Чайковский...
Как музыку, так и литературу, в ее высших образцах, Владимир откроет для себя позже. Он слушал двух одиноких женщин с некоторым недоверием и состраданием и невольно просиживал с ними все вечера. И именно эти вечера, как свет под желтым матерчатым абажуром, освещающий круг стол и диван карельской березы, навсегда остались в его памяти.
- Нынче будем читать, - говорила иной раз Лидия Владимировна, заранее усаживаясь в кресле с вязаньем.
Ольга Михайловна, стоя у бюро в характерной для нее позе тонкой, угловатой женщины с порывистыми движениями, принималась читать Бунина или Зощенко, Гоголя или Чехова.

Прошли три-четыре недели, а Владимиру уже казалось, что дом со старинной гравюры и его обитателей он знает целую жизнь. Лишь Вероника, нет-нет забегая к бабушке, смущала его. Сдержанная с ним, бабушку она заговаривала всевозможными пустяками, а с Ольгой Михайловной препиралась запальчиво и вызывающе. Предметом раздора был, кажется, друг Вероники, некий Мельс, вполне определенное представление о котором Владимир получил позже. Вероника переодевалась в старинные вещи отчасти ради него. Она любила часы, проведенные в гостиной у бабушки, в сказочно нарядном платье еще потому, что под вечер заходил за нею Миша. Она выбегала открывать ему дверь, и Миша весь вспыхивал от ее вида, сраженный, убитый и воскрешенный для любви и счастья.
Розовый от мороза, он уже горячо дышал, его бросало в жар, и мягкие кисти его рук, податливые, точно неживые, оказывались влажными, что вообще-то неприятно, но сам Миша был широк в плечах, крупноголов, бородат и казался очень сильным мужчиной.
Историк по образованию, он много ездил по северным деревням, при случае скупал за бесценок иконы и старопечатные книги... Собирал, в общем, для себя, ну и перепродавал... Деньги у него водились, он любил жить широко, с оглядкой на Запад.

Вероника знала его с детства. Он дружил с нею - по инерции или с умыслом - вполне целомудренно. Иной раз, правда, Вероника пугала его - держалась с ним слишком уж смело и послушно. Он не верил себе, то есть ему казалось, что Вероника с ним лишь играет до поры до времени, может быть, завороженная его опытностью, которой он не таил от нее. Характер их отношений Ольга Михайловна прекрасно понимала, потому что Миша был с нею даже более откровенен, чем с Вероникой. Разговорить его Ольге Михайловне не стоило ничего. Впрочем, она относилась к нему хорошо, гораздо лучше Вероники. Она боялась лишь одного: что Вероника любопытства ради сойдется с Мельсом, а замуж (что и рано ей) не захочет, и получится ерунда. Вот Володя Мостепанов - иное дело! Но тут Ольга Михайловна сама себе говорила: «Стой! Стой!! Она уже стирала и гладила его вещи и на его удивление и смущение отвечала, смеясь: «А что? Это входит в мои обязанности хозяйки!» Заботы о нем доставляли радость, удивительную радость нового ее бытия, как бывало, кажется, только в детстве...

На лето Ольга Михайловна снимала дачу для матери. Владимир решил лето провести в городе, но неожиданно все переменилось.
Как-то под вечер, когда он сидел у себя, откуда-то пришли вместе Ольга Михайловна и Вероника. Они о чем-то живо переговаривались, и вдруг Вероника сказала:
- Ну ясно, ясно, ведь ты влюблена в него!
- Что? В кого? - переспросила Ольга Михайловна, снижая голос.
- Отлично знаешь, о ком идет речь! - бросила с вызовом Вероника.
- Ты хочешь сказать - в Володю?
- Да, да! Ты, Ольга, влюблена в Мостепанова по уши!
Ольга Михайловна не отвечала. Владимир не выдержал и вышел в гостиную. Вероника смутилась, Ольга Михайловна в недоумении произнесла:
- Так вот... Впрочем, я не отрицаю... Но... - И тут она заметалась, не находя себе места.
- Пройдите к себе, - сказал ей Владимир, указывая на занимаемую им комнатку. - А вы, Вероника, уходите. Не надо думать и говорить за других, тем более когда вас об этом не просят.

Вероника задержала на нем испуганный взгляд и, опуская голову, без единого слова вышла. Бабушка, слышно было, проводила ее до дверей; в гостиной Лидия Владимировна появилась с грустным, озабоченным видом.
- Я пойду пройдусь, - сказал Мостепанов.
Может быть, ему следовало не уходить, а как-то успокоить женщин. Оставшись одни, они решили, как им ни жаль, предложить ему съехать...
- Как это грустно! - говорила Лидия Владимировна. - Я так привыкла к вам, Володя. Но что поделаешь!
Ольга Михайловна, прощаясь, держалась с легким смущением, чуть виновато, а в глазах ее светилась откровенная ласка и нежность.

Все лето и сентябрь он провел на целине, в Казахстане, со студенческим отрядом. Степь, зной, ветры, дожди... Работа от зари до зари, а потом и по ночам при свете прожекторов... Товарищество, братство юношей и девушек... Во всем этом есть что-то изнуряющее до крайности и вместе с тем благодатное... Он помнил и думал об Ольге Михайловне, чувствуя себя влюбленным в нее, и в этом он ощущал даже некое превосходство над сокурсницами, словно был значительно старше их.
По возвращении в Ленинград он нашел среди писем к нему записку от Ольги Михайловны. Она писала о болезни матери и о том, что мама хотела его видеть. Владимир поспешил привести себя в порядок и под вечер поехал на улицу Рубинштейна. Знакомый город, знакомая улица, а все внове, как будто он жил здесь в детстве...

Дверь ему открыли соседи, какие-то молчаливые. Ольгу Михайловну он застал одну. Она сидела за круглым столом и курила, хотя уже бросала курить по настоянию врачей.
- Садись, - сказала она. Мама скончалась вчера. Она отмучилась и успокоилась наконец. И я, как ни странно, не убиваюсь, не плачу, а будто отдыхаю, точно боль отпустила на время... И тут ты! Похоже на сон. Иначе не скажешь. Здравствуй, дорогой...
- Меня не было в городе. Приехал только сегодня. - Он тоже сел за стол, собираясь закурить.
- Да, я знаю, - отвечала Ольга Михайловна, вздохнув. - Если уж начистоту, я искала тебя... Ты, наверное, голоден? А у меня нет ничего.
Владимир вскочил.
- Я сбегаю в магазин. Денег заработал порядочно. Ольга Михайловна, возьмите их...
- Деньги действительно нужны.
Он отдал ей все, что заработал.
- На днях получу стипендию...
- Деньги нужны, - повторила она, и он понял, что она не о том думает и не того ждет от него. Он подошел к ней, обнял за плечи, поцеловал...
- Я сейчас!
- Идем вместе, - она поднялась. - Мне пройтись, да еще с тобой, будет гораздо лучше, чем томиться здесь. Одна я не боялась, а теперь боюсь.
- Может, пойдем в столовую? - предложил Владимир, когда они выбрались на улицу.
- Да, в столовую. Мне кажется, я уже давным- давно ничего не ела и меня гложет голод, как в блокаду.

Возвращаясь назад, накупили продуктов, прихватили вина - на поминки.
- Будем чай пить, - захлопотала Ольга Михайловна, а затем, улыбнувшись смущенно, сказала: - А мне бы надо и покрепче?
- А ты не будешь плакать? - спросил Владимир довольно строго. В мелких заботах о ней он неприметно перешел на «ты». Ольга Михайловна рассмеялась и сказала, что ей, может быть, лучше будет поплакать, иначе не заснет ночью. Неожиданно она покраснела и застыдилась. Держась рукой за его плечо и пряча голову за его спиной, Ольга проговорила виноватым, по-детски зазвучавшим голосом:
- Ты можешь остаться? С тех пор как ты жил у нас, я не сплю на своей кровати. Она твоя. Иной раз спросонья я думаю, что ты спишь рядом, и улыбаюсь. Вероника, конечно, права, я действительно влюбилась в тебя по уши. Ноя и не подозревала, что это так серьезно. Я очень люблю тебя, Володя! И прошу эту ночь провести со мной.
- Я и не думал оставлять тебя одну, - ответил он, сам сильно взволнованный.

Эта была удивительная ночь. Он все боялся слез, истерики... А она рассказывала шепотом, как жила все это время, даже чуть замуж не вышла, так как мужчины стали вдруг обращать на нее внимание... Но заболела тяжело мама, и она поняла, что это конец. Жизни ее тоже конец. Она любила мать и боялась одиночества пуще всего.
- Отчего ж ты не вышла замуж? - спросил он.
- Спрашивает! - отвечала Ольга. - После тебя - замуж? Это бессмыслица.
- Как - после меня?
- После того как я узнала тебя, после того как я полюбила тебя? И откуда ты взялся?!
- И что же во мне особенного?
- А ничего особенного. И все же ты не такой, как все.
- Это достоинство или недостаток?
- Для кого - как... Для Вероники - недостаток, а для меня... достоинство... или нет, и достоинство, и недостаток одновременно.
- О чем все-таки ты говоришь?
- У тебя очень хороший голос, или интонация... Твои слова, даже самые простые, звучат как-то особенно... И невольно вдумываешься, а это всегда настраивает нас, женщин, на определенный лад. Так что влюбиться в тебя очень легко, тем более если ты того хоть чуточку пожелаешь.
- Так было с тобой?
- Нет, - рассмеялась она, - со мной ты держался как с монахиней... или как сын с матерью... Но ты так  отзывчив на заботу и ласку, что становишься точно влюбленный... не в кого-то, а вообще. По-моему, это свойство, присущее поэтам... А поэты немножко все не от мира сего.
- Тут начинаются мои недостатки.
- Да! - с восторгом рассмеялась она.

Он пугался самого себя, ему казалось, он совсем измучил ее.
- Как! Еще? Ах, куда ни шло - одна безумная ночь за всю жизнь, на всю жизнь.
- Ты устала, Ольга. Усни.
- Я усну. Сейчас. Ах, хорошо бы, если бы мне уснуть и не проснуться больше.
- Что ты? У нас будут еще безумные ночи.
- Как?!
- Скажи всем, что ты выходишь замуж.
- Это за кого же? Неужели за тебя?

Утром мать Ольги похоронили. Лидия Владимировна была верующая. Подъехав в Большеохтинскому кладбищу, внесли гроб в небольшую деревянную церковь, где кроме родных собрались и любопытные. Владимир впервые и, кажется, последний раз присутствовал на отпевании. Хотя и без особой пышности, все происходило примерно так, как описано у Пушкина в «Пиковой даме». Вероника и ее мать, полнотелая блондинка, все плакали. Ольга Михайловна не отходила от Мостепанова, она держалась за его руку, глядя перед собой невидящими глазами мучительно взволнованной невесты... Даже прощаясь с матерью, целуя ее в мертвые губы, она не проронила ни слова, ни слезинки, лишь пошатнулась и упала бы, если б Владимир не подхватил ее.

Был конец сентября, листья с берез над могилами наполовину облетели; с утра моросил дождь, а теперь вдруг и вроде бы некстати, как нет-нет да и улыбалась Ольга, взглядывая на Мостепанова, показалось солнце, осветив деревья, кресты, мокрые желтые листья на земле и лица людей, точно смущенных светом жизни здесь, среди могил.
За оградой кладбища в те времена простирались с одной стороны огороды и деревеньки, с другой - старинные кирпичные корпуса какого-то завода. Старая рабочая окраина, и кладбище, и действующая церковь - все напоминало о Руси уходящей.

После похорон собрались у родителей Вероники. Впрочем, Ольга Михайловна не стала засиживаться у родных, тем более что те догадались о ее новых отношениях с Владимиром Мостепановым, что почему-то никому не понравилось. Вероника буквально накинулась на нее.
- Послушай, Ольга, - улучив момент, поспешила спросить она, - откуда взялся Мостепанов?
- Ты же знаешь, мама хотела видеть его... Но Володя был на делине и приехал только вчера.
- Но ты с ним держишься так, будто он твой муж или любовник, - сказала Вероника не то что с осужденеием, скорее с предостережением.
- Так оно и есть, - Ольга неожиданно улыбнулась с радостным смущением. - Только не надо об этом со мной говорить, хорошо?
- Почему?
- Я же не говорю... с некоторых пор с тобой о Мельсе... Люди вы уже взрослые... И мы с Володей тоже.
- Да кто тебе сказал?! - вскипела Вероника.
- Ты что, не любишь его? - удивилась Ольга Михайловна.
Вероника смешалась и отстала.

Владимир и Ольга отправились пешком по Фонтанке. До Невского там рукой подать. Река струилась и сияла на солнце. До вечера было еще далеко. Деревья Летнего сада ярко горели осенней листвой.
- Какой невыносимо трудный и хороший день! - говорила Ольга. - Это все ты, Володя! Ты не устал? Может, тебе надо к себе? Дела какие-нибудь? Девушка?
В это время они проходили мимо того здания Публички, где занимаются студенты. Две молоденькие девушки, перебежав улицу, оглянулись и окликнули его: «Во-ло-дя? Мосте-па-нов!» - нарочито нежнейшими голосами. Он лишь помахал им рукой.
- Однокурсницы?
- Нет, с младших курсов. Да я и не помню, кто такие.
- Тебя девушки обожают.
- Прежде всего они обожают себя.
- Ты умница, Володя! Эти, кажется, как раз из тех, что обожают прежде всего самих себя.
- Такова и наша Вероника.
- К сожалению... Но как хорошо ты сказал: «наша Вероника»!
- Не захваливай меня - зазнаюсь еще.
- Вряд ли. Куда больше? Ты ведь и так зазнавала.
- Это верно!

На Невском Ольга Михайловна остановилась и уговорила его расстаться: ему надо заниматься своими делами, а она устала, ей нужно отдохнуть. Он послушался, и, кажется, напрасно. Приехав на следующий день, он нашел ее в глубоком обмороке. Врачи констатировали крайнее переутомление при врожденном пороке сердца. Покой, полный покой. И витамины, витамины.
Володя проводил у нее все дни и ночи, даже на занятия не ходил. Ольга была уверена, что именно его присутствие и его заботы о ней предрешили исход болезни, что это он ее спас. В этом ее убеждении было что-то детское. Но она уверяла его всерьез, что жить ей остается недолго, что состариться она не успеет, и это - как ни грустно - для нее лучше всего. Он, конечно, и слушать ее не хотел, но она оказалась права.

Три года прожили они счастливо. У Владимира даже характер переменился, он начал писать стихи, чем раньше не увлекался... Она верила в него, стихи его знала наизусть... Оставленный в аспирантуре, он, однако, замешкался, может быть чрезмерноувлекаясь соблазнами молодой жизни - праздниками, футболом и т.п. Ольга любила принимать гостей, нередко она наряжалась в те старинные платья, что хранились в семье, уже неизвестно зачем. Однажды ночью, после того как ушли гости, ей стало плохо. Вызвали «скорую», ее увезли. Она страшно кричала. А под утро скончалась.

Владимир впал в хандру и отчаяние: пережить смерть близкого человека - и жить? Это странно. И вот он точно сам заболел, но не физически, а скорее нравственно: теперь он и в самом деле познал жизнь; в душу его проник холод.

Это настроение мне хорошо было знакомо в ту пору, хотя у меня никто не умирал. Это было время переоценки ценностей. Мы открывали новые пласты культуры. У нас вновь, после 30-х годов, стали переводить и переиздавать многие выдающиеся произведения западной литературы XX века. Джойс и Кафка, Пруст и Камю - прекрасные писатели, которые, впрочем, ничего, кроме изнанки буржуазного общества, бездны человеческой психологии, нового нам не открыли, лишь посеяли тревогу и смущение в наших душах. Я вскоре вернулся к русской классике, этой Вселенной, освещенной солнцем, а Владимир медлил, с мучительной иронией поглядывая вокруг... В эту пору не Фауст, а Мефистофель угнездился, как мелкий бес, в его сердце... К счастью, он не бросился ни в пьянство, ни в распутство, ни в приобретательство, может быть, потому, что страсти эти более всего обнажают уродства людей и бессмысленность жизни, и от всего этого он отворачивался, как у Нушкина: «Душе противны вы, как гробы...»

В то время первые подборки его стихов появились в журналах, и он уже всерьез подумывал о книжке... Писание стихов - дело особое, тем более для взрослого человека, и оно внесло новый элемент в жизнь Мостепанова. Лирика в ее высших образцах - это ведь не что иное, как квинтэссенция культуры, и настоящий поэт не может не впитывать и не осваивать культуру всех времен и народов. Владимир Мостепанов занялся - подавленный тоской, отчаянием, одиночеством - неспешным и восторженным постижением мировой классики. Тут-то и начались для него по-настоящему годы учения, как бы задним числом.

После смерти Ольги ее сестра, мать Вероники, предъявила претензии на мебель и даже на жилплощадь, хотя формально не имела ни на то, ни на другое никакого права. Женщина решительная, она нашла вариант обмена, по которому Владимиру досталась хорошая комнатка в небольшой коммунальной квартире со всеми современными удобствами, а Веронике, вышедшей замуж, - отдельная квартира в новом районе. С тех пор жизнь на улице Рубинштейна отодвинулась в далекое прошлое, и иногда Мостепанову кажется, что он жил там чуть ли не до революции, по крайней мере до войны и в те послевоенные годы, которые видятся нам как старое доброе время



« | 1 | 2 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены