Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Женщины в его жизни. Повесть.

            Вторая жизнь.

В вельветовых брючках и рубашке модного фасона, как у взрослых молодых людей, только все в миниатюре, маленький мальчик держался с достоинством и как-то грустно. Он стоял на кухне у окна, кого-то выглядывая, и обернулся без малейшего смущения. На Владимира Мостепанова глянули зеленоватые зрачки, точнее смесь или мозаика из зеленого, синего и лилового, точь-в-точь как у кота Васьки.
«Конечно, я и не подумал, - рассмеялся Владимир, - что кот Васька превратился в маленького мальчика». Но несомненно было что-то общее между ними. Что? Внутренняя самопроизвольность движений, спокойное выражение осмысленности, всепонимания? Мальчик, правда, еще обладал даром речи, что, в общем, ничего не меняло.
«Кто такой?» - не успел подумать Мостепанов, как мальчик ответил на его вопрос.
- Меня зовут Федя. Вы меня не помните, дядя Володя?
- А ты меня помнишь?
- Да. Я ведь давно бываю у тети Веры, хотя и не часто. А скоро придет тетя Вера?
- Как ты сюда попал? - удивился Владимир.
- С мамой, - отвечал мальчик. - Вы и ее не помните? Нет, ее-то вы, наверно, помните!
- Почему ты так думаешь?
- Мама хорошо вас знает. Она всегда спрашивает о вас у тети Веры. Как сосед? Не женился? А тетя Вера всегда рассказывает...
- А где твоя мама?
- Она уехала за вещами. У нее неприятности.

Разумеется, Владимир прекрасно помнил Федину маму. Небольшого роста, вполне хорошенькая... Он видел ее изредка и мельком, но тем эффектнее запечатлелась молодая женщина в его памяти. К тому же словоохотливая Вера Федоровна, принимая участие в судьбе своей дальней родственницы, любила поговорить при случае на кухне с соседом о всех сколько-нибудь замечательных событиях ее жизни. Уже замужество Юли, как звали маму Феди, было чем-то необыкновенно: кажется, она училась в ПТУ, а жених - аспирант, подающий большие надежды, хатем защита диссертации, покупка машины и гаража и т.д. - все находило сердечный отклик у доброй Веры Федоровны, и Владимир невольно был наслышан о счастливой преуспевающей жизни Юли и ее мужа, который казался в самом деле серьезным ученым.

Изредка они всей семьей подкатывали к Вере Федоровне, но, не успев войти, сейчас же мчались куда-то дальше. Случалось, Юля приезжала одна и оставалась у Веры Федоровны, и тогда по квартире разносились ее торопливые шаги и внятный шепот. Владимир только здоровался с ними или с нею, но молодая женщина, как он замечал, поглядывала на него с ясной улыбкой, точно они хорошо, очень хорошо знакомы. Слова Феди прояснили положение вещей: они в самом деле хорошо знали друг друга, правда, как бы заочно, через Веру Федоровну.

Вскоре пришла Вера Федоровна, Владимир пил чай на кухне, а Федя был в комнате.
- Владимир Семенович, вы знаете, какое у нас несчастье! - зашептала Вера Федоровна, впрочем тут же переходя на обыкновенный тон. - Юля просила меня ничего не говорить, и я, конечно, ее понимаю. Но лучше вся правда, чем недомолвки...
- С папой Феди что-нибудь случилось? - спросил Владимир.
- Как вы угадали! Это удивительно! - заволновалась Вера Федоровна. - С ним! Да! Я недаром говорила, что он балаболка! Балаболка и есть!

Все это означало, что муж Юли связался с другой женщиной. Дело, как говорится, житейское.
- Это же смешно! - возмущалась Вера Федоровна. - От Юли, от такой жены, бегать за погаными бабами... Балаболка и есть!
- А как Юля? - спросил Владимир, впервые называя племянницу своей соседки по имени, выказывая тем самым свое невольное участие, что Вера Федоровна оценила и обрадовалась. Настроение у нее переменилось, и она с живостью продолжала:
- Вы думаете, она льет слезы в три ручья? Ничуть не бывало. Вы не обратили внимание на кассиршу в Доме книги? Обыкновенно она сидит в зале на первом этаже со стороны канала Грибоедова?
- Не помню.
- Брюнетка, хорошенькой не назовешь, скорее, дурнушка... Но что-то есть, знаете. - И Вера Федоровна замолкла. Тут открылась дверь комнаты, на кухню вышел Федя.
- Тетя Вера! Пора включать телевизор. Начинается детская передача.
- Какая передача? - переспросил Мостепанов.
- Детская, - повторил Федя.
Слово это в его устах звучало совершенно необычно, совсем не так, как все другие слова. Похоже, он обозначал им особый мир, отличный от окружающего, в котором владыки - взрослые. Этот мир, очевидно, не был для него условностью, как нередко для взрослых, скорее мир взрослых обладал в его глазах туманным непостоянством и резкими диссонансами.

«Кассирша!» - вспомнил слова Веры Федровны Владимир, оказавшись в тот день на Невском, и нарочно заглянул в Дом книги. Надо сказать, что он вообще был как-то неравнодушен к продавщицам, к тому, как они стоят за прилавками на виду у всех и обыкновенно как бы и без дела. Если ему случалось забежать в «Гостиный двор» или «Пассаж», он невольно наблюдал за ними. Благоразумные и занятые люди высматривали прежде всего вещи, а продавщицы все для них на одно лицо, а он поглядывал на лавки и полки, на оформление отделов и на продавщиц, как правило, молоденьких и больших модниц, что можно угадать по их повадкам и речам, несмотря на то, что они носили рабочую форму - халатики или костюмы, впрочем, не лишенные кокетства.

В большом универмаге всегда можно найти изящно оформленный уголок и продавщицу, которая проста и  ровна со всеми, исполнена тишины и на свой лад особенно хороша собой, и художник, думал Мостепанов, настоящий художник с гармонической душой, как Эдуард Мане, например, уж верно не прошел бы мимо, чтобы не унести с собой ее образ как самый естественный и прекрасный тип современной продавщицы, вообще молодой девушки. Ведь удивительно, с каким милым и невольным торжеством молодой жизни она украшает свой отдел детских игрушек или бытовых товаров! Владимир Мостепанов издали щурился, точно он художник и перед ним его модель, затем невнимательный, рассеянный, а то и сердитый, спешил выйти вон, махнув рукой на покупки, несбыточные для него там, где все только бегут куда-то и толкаются...

Но - странно - пока ехал домой и особенно дома, Мостепанов точно впадал в полусон, и его столь неудачное посещение «Пассажа» представлялось ему уже совершенно в ином свете. Он видел за прилавком продавщиц, молоденьких и хорошеньких, как на подбор. «А потом, входя в возраст, куда интересно они деваются? - спрашивал он. - Или остаются вечно юны? Конечно, невелика услуга вещь показать, в бумагу завернуть, - начинал бормотать Мостепанов. - При этом слушать, что несет подруга (болтают они всегда такой вздор, что лучше бы не открывали рта), и так красиво на нее взглянуть... У них свой мир, свои заботы... Все модно-молоды... Слегка ленивы до работы, и долгий в зеркалах томится взор... Им хорошо, хотя бы ради скуки, - продолжал Мостепанов думать над новым мотивом стихотворения. - Среди вещей живые существа, вещам они нужны, как скрипке - руки, без них душа вещей мертва. И вдруг предстанет мир совсем особый, где новизна вещей - как волшебство, и продавщицы - странные особы, конечно, феи. Вот их торжество!»

В блеске света, новизны вещей, в молодости продавщиц в самом деле разве не возникает ощущение соседства и слияния двух миров, обыденного и сугубо поэтического?
При таком восприятии обыкновенных продавщиц немудрено было Владимиру Мостепанову увидеть и кассиршу в особом свете. Она сидела в кабине с застекленным верхом у бледно-зеленой мраморной колонны в глубине первого зала Дома книги. Владимир подал ей деньги, сказал, сколько и на какой отдел, близко поглядел ей в глаза и окинул ее всю; она невольно шевельнулась, точно ее неожиданно увидели тогда, когда она считала, что до нее никому нет дела: как просто и изящно сидела она на высоком стуле в блузке модного фасона и вельветовых брюках, вся на виду.

Спокойная и приветливая равно со всеми, не то что красивая, а неизъяснимо, неприметно обаятельная, когда уже самая легкая улыбка оживляет лицо, довольно крупное, слегка удлиненное, с большими глазами и губами, она казалась старше своих подруг, что выражалось, правда, только в большей пластике ее движений и жестов.
Она переспросила сумму, улыбнулась тому, что все правильно, и, приподнимая руку, опустила в его ладонь сдачу, и все это проделала с едва приметными телодвижениями, исполненными, казалось, грусти и особенного внимания к нему, будто они хорошо знают друг друга. Инкогнито? В этом не было ничего неожиданного для Мостепанова. Девушки и молодые женщины всегда привечали его, да и что значит мимолетный ласковый взгляд, ясная улыбка и непринужденный смех при тех или иных обстоятельствах на улице, в метро, в гостях? Но для Мостепанова все это имело значение: он, можно сказать, жил в этой особой атмосфере ласки, интереса, любопытства, нежности и даже любви, более того, именно эта атмосфера возвращала его в детство и в конечном счете предопределила его призвание.
Выходя на улицу после работы, забегая в самый обыкновенный продуктовый магазин или заглядывая в Эрмитаж, он вступал в свет и находил его праздничным почти всякий день, что, впрочем, не вызывало в нем особого оживления и веселости, по крайней мере внешне, а лишь втайне, в глубине своей души, он ловил и копил эту праздничность, чтобы запечатлеть ее в своих стихах, и это его свойство личности невольно замечали молодые девушки и женщины с их особой чуткостью к доброму и прекрасному.

Мостепанов с рассеянным видом отошел от кассы и, прихватив завернутую в бумагу книгу, отправился домой. Он никак не мог опомниться. «Как она просто и изящно сидела на высоком стуле, вся на виду, - думал он, - точно не на работе, утомительной и однообразной, а по своей воле, с каким-то тайным значением!» Теперь он понял, почему Вера Федоровна, причисляя ее к «поганым бабам», сказала, «что-то есть» - и примолкла.
Владимир сидел за письменным столом, рука его выводила на чистом листе бумаги одни и те же слова: «Кассиршей работала богиняю Богиня работала кассиршей».
Кто она? И почему она кассирша? О балаболке Владимир не думал. Вере Федоровне о кассирше он ничего не сказал.

Юля с Федей поселились временно у Веры Федоровны, по-видимому, пока решался вопрос с балаболкой и квартирой. По утрам, едва проснувшись, из своей комнаты Владимир слышал голос молодой женщины, как та торопила сына, и они всегда, как нарочно, выбегали поспешно из квартиры, когда он вставал и подходил к окну откинуть шторы... В окно он видел, как они через двор уходили совсем не спеша, переговариваясь о чем-то... Юля оглядывалась и улыбалась, хотя вряд ли могла его видеть...

Между тем образ кассирши в высоком интерьере Дома книги не забывался, а звал, манил Мостепанова, к его удивлению. Снова заглянуть туда? Что-то удерживало его. Балаболка? Юля? Нет, он боялся разочароваться в девушке, которая, по первому впечатлению, всегда самому богатому, казалась чуть ли не богиней, то есть совершенным созданием по пластике образа и движений. Разумеется, она далеко не такая.
Нарочно обходить Дом книги он тоже не хотел. Наконец он пришел и с облегчением увидел, что вместо богини сидит обыкновенная кассирша, пожилая. Может быть, так и лучше? Может быть, он никогда больше ее не увидит, и удивительная сила первого впечатления останется для него всего лишь поэтическим мотивом, то есть как бы предчувствием тайны жизни или как загадка красоты и женственности.

И все-таки было грустно. Владимир довольно долго стоял на остановке автобуса. Был апрель. Вечернее солнце светило тепло, и на перекрестке сиял и играл такой вечерний и вместе с тем весенний свет, что тихой радости Владимира не было предела. Рядом с ним остановились две женщины, не то подруги, не то мать и дочь, потому что одна, довольно-таки полная и плотная, была значительно старше другой, высокой и тонкой, - в одинаковых сапожках, только у молодой они выглядели изящно, у старшей - попроще. Обе хорошо одеты, только у старшей шарф домашней вязки казался чем-то случайным или характерным дополнением ее облика - женщины в годах, матери, когда заботы о себе у нее уже на втором плане. Похоже, они бегали по универмагам и вполголоса обсуждали какую-то несостоявшуюся встречу или покупку.
Старшая, не оглядываясь, небрежно спросила у него, который час. Не успел он ответить, как она сама, посмотрев на его часы, сказала: «Шесть!», точно это он у нее спросил о времени, и не подумала поблагодарить. В эту минуту на него взглянула другая - уже со знакомым выражением приветливости и живого внимания - и улыбнулась:
- Спасибо!
Владимир тотчас узнал ее, кассиршу из Дома книги, и поспешно кивнул, скорее даже раскланялся, потому что она и вовсе засмеялась.
- Добрый вечер! - прозвучал свежий и теплый голос, смеялась она потому, что не могла вспомнить его. Старшая, приосанясь, повернулась к молодому человеку, с которым так весело поздоровалась ее спутница, и Мостепанов, уловив не удивление, а смех в глазах молодой, назвал себя. Тут подошел автобус, весьма переполненный, Владимир подсадил женщин и сам протиснулся, уже весь в пылу нежданного приключения.
Старшая успешно продвинулась вперед и даже уселась. Молодая и Мостепанов невольно держались в этой давке вместе.
- Так вас зовут Владимир Мостепанов, - заговорила она первой. - Скажите, разве мы с вами знакомы?
- Да! - уверенно отвечал он.
Она улыбнулась.
- Но я вас не помню, простите. Может быть, вы просто видели меня за работой в кассе?
- Это правда, - как бы лишь отчасти согласился Мостепанов.
- Хорошо! Меня зовут Софья. Мы с вами знакомы... ну, немножко... А познакомились мы у Анны Дмитриевны, нашей родственницы. Вот пока и все. А теперь Анна должна знать о вас чуть больше - на случай, если мама справится у ней о вас. Скажите поскорее, кто вы и что вы?

Владимир рассмеялся уловке его новой знакомой, простодушной и такой детской, но сказать о себе в двух словах затруднился.
- О себе - в двух словах... Нет, это невозможно!
- Нет, вы просто... анкетные данные, - торопила его Софья.
Он был вынужден сказать, что ему тридцать два года, что он химик, работает в НИИ...
- Хорошо. Тоже хорошо! - Все легко и весело воспринимала девушка, словно забавляясь своей игрой.
- Впрочем, все это вздор, - вдруг добавил Владимир.
- Как это? Что, собственно, вздор? - Софья с изумлением и даже с тревогой уставилась на него, вообще ей симпатичного и все-таки несколько странного.
- И годы мои, и мое образование, и то, что я работаю старшим научным сотрудником в НИИ...
- Не скажете же вы, что вы робот или пришелец из космоса? - с некоторым недоумением пошутила Софья.
- Все может быть, - отвечал Мостепанов вполне серьезно.
Софья улыбнулась и, взглянув на часы, сказала, что опаздывает на занятия. Она училась на вечернем отделении экономического факультета. Владимир предложил встретить ее вечером и проводить домой. Она подумала и согласилась. В автобусе поредело, и Софья села рядом с матерью, а Владимир, попрощавшись с ними, как с хорошими знакомыми, вышел. Над Марсовым полем сиял вечерний свет, веющий холодом сверкающих льдин, вереницей уносившихся по Неве.

Софья, по убеждению матери, как она потом, смеясь, рассказывала о себе Мостепанову, получила прекрасное воспитание. Она с пяти лет изучала английский язык и кончила музыкальную школу. Только смерть отца, полковника в отставке, смешала все далеко идущие планы и намерения семьи. Мама была вынуждена пойти работать страховым агентом, чтобы выправить пошатнувшееся материальное положение и вместе с тем более свободно, чем на производстве, располагать своим временем. Обе так приуныли, что через два года, когда Софья кончила школу, она только по инерции попыталась было поступить в Институт театра, музыки и кинематографии. Провал, может быть, к счастью, оказался столь решительным, что Тамара Осиповна, а за нею и дочь быстро переориентировались. Софья поступила на работу, а через год и учиться.
Они жили вдвоем в большой трехкомнатной квартире на улице Чайковского. Привыкнув к достатку, они не то что чувствовали себя нищими, а любили прибедняться перед знакомыми, хотя жили куда лучше их. Неудивительно, Софья обожала мать, во всем ее слушалась - по привычке с детства, по своему характеру, по природе. Она вполне разделяла тайную мысль матери: теперь главная ставка для них - это такой муж для Софьи, который по специальности, должности с видами на будущее уже сейчас восстановил бы или даже улучшил материальное положение семьи, потому что они не хотели жить кое-как, особенно сейчас, когда так процветают шоферы, продавцы сигарет или мясники... «Это, конечно, резонно», - смеясь, добавляла как бы от себя Софья.

Само собой, молодого человека, возможного кандидата в женихи, Софья показывала маме. Смотрины такого рода редко кто из нынешних юнцов выдерживал. Куда более благосклонно встречала Тамара Осиповна человека средних лет, воспитанного, преуспевающего, но тут уже Софья умела выискать всякие минусы: скажем, мужчина женат или был женат и имеет детей и т.п. «Впрочем, время терпит», - говорила Тамара Осиповна, а Софья еще не сознавала своего положения. Она работала и училась, времени у нее ни на что больше не оставалось.
- Мама! Я ушла! - И Софья помчалась на вечерние занятия в университете, где ее и встретил Владимир Мостепанов уже поздно вечером.
Выяснилось, что фамилия у Софьи - Пилипенко.
- Вы украинка? - спросил Владимир, уловив какую-то особенность, свойственную девушке.
- Да, - отвечала она, точно радуясь его догадке. - Впрочем, моя бабушка была молдаванка, чуть ли не цыганка... Во мне и польская кровь есть, и великорусская... Родилась я в Ужгороде... Поскольку папа был военный, где мы только не жили! В Киеве мы жили три года, когда мне было двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет. Вы бывали в Киеве?
- Нет.
- Непременно побывайте, - прозвучал задушевный совет как обещание счастья, которого ищут.
- Вы так нежно любите Киев?
- Естественно.
- А как же Москва?
- Москва есть Москва, - возразила Софья.
- А Ленинград?
- Его (они как раз переходили пешком Дворцовый мост, и Софья кивнула в сторону города) я тоже считаю родным городом и люблю. Но будь моя воля, я бы переехала жить в Киев.
Голос у нее был высокий, теплый, такой свежий... В самом деле, украинка! И вместе с тем нечто чисто русское, почти деревенское по простоте и искренности. А ведь интеллигентка - по стати, по интонации голоса, по взгляду! Нежное, тонкое и, думалось, чистое создание!

Это была памятная для него прогулка. Что с того, что он писал стихи и даже вот-вот должна была выйти его первая книжка? Это было нечто вроде хобби, как у иных собирание марок и увлечение магнитофонами, хобби, правда, тихое, скромное. Они шагали по пустынной набережной. Но Неве плыли белые льдины, по небу проносились белые облака, фонари светились белым нездешним светом... Софья расспрашивала его, и ему надо было объяснить, что он, собственно, не робот, не пришелец из космоса, а... поэт.
- Вы поэт?! - с нежным изумлением переспросила Софья.
И тут на Мостепанова словно снизошло озарение свыше. Мысль, которая и прежде приходила ему в голову, засветилась, точно светлячок, и полетела впереди. Ему было светло, казалось, что и Софье, шедшей доверчиво рядом с ним, держа его за руку, тоже в эту минуту стало светло. Он впервые не то что поверил, а твердо решил стать писателем, разумеется, настоящим, большим писателем.
- До сих пор я писал стихи, так сказать, на досуге, для себя. У меня книжка выходит... Но по-настоящему надо писать и прозу, и пьесы, и киносценарии, - вдруг заявил он.
- Конечно! - горячо заговорила Софья. - Как, писать стихи - и так долго не решиться посвятить всего себя творчеству? Вы правы, Володя! Все побоку - и писать, писать!
- И вас побоку? - рассмеялся Мостепанов.
Они держались за руки и глядели друг на друга с увлечением. Нет, это еще не было объяснением в любви, но все говорило, что оно возможно, близко, желанно. Прощаясь, он слегка притянул ее к себе, она поцеловала его в щеку, и он долго ощущал прикосновение ее сухих губ - как дуновение теплого весеннего ветерка. Все это было для него точно внове. Вероятно, не в нем тут дело, решил он, а в Софье.

Софья скоро свела Мостепанова с Анной Дмитриевной, утверждая, что это знакомство будет для него полезно, потому что Анна - литературовед и сама пишет стихи.
Владимир увидел перед собой среднего роста полную женщину с голубыми глазами, резковатую на язык. Она поминутно курила и отзывалась о мужчинах и женщинах равно пренебрежительно и свысока: «Эти мужчины (или мужики)...», или: «Уж эти женщины...» Любила употреблять сильные словечки - «нахалюга», «шлюха»...
- Володя пишет стихи. У него скоро выходит книжка, - сказала Софья чуть ли не с гордостью.
- Прекрасно! Первая книжка! А сколько вам лет, Володя? - задала Анна Дмитриевна свой коронный вопрос: она придерживалась вполне основательного убеждения, что настоящие поэты формируются рано, о чем говорят примеры из классики.
Владимир охотно ответил, сколько ему лет, так как Анна Дмитриевна была явно старше его.
- Для мужчины, - тут Анна Дмитриевна взглянула на Софью, - прекрасный возраст! А для пишущего стихи, пожалуй, предел, когда надо ставить крест... Я по возрасту всегда определяю, кто из стихотворцев что обещает или больше уже обещать не может.
- Спасибо, спасибо, - отвечал Мостепанов, не вступая в невыгодный для него спор.
- На здоровье! - продолжала Анна Дмитриевна с оживлением, будто произнести такой приговор ей очень весело. - Это правда, по-моему, куда важнее, чем первая и, может статься, последняя книжка стихов. Она ведь только собьет вас. Вы химик? Вот за это и держитесь до конца жизни.
- Но почему, Аня? - заступилась за Владимира Софья. - Ты даже не читала его стихов.
- Он печатается? Фамилия его знакома, а стихи не запомнились!

Софья была смущена и поглядывала за чаем на Володю с нежностью. До сих пор они встречались только на улице. В домашней обстановке их встреча обрела как бы интимный характер. Стоило отвернуться Анне или уйти на кухню - они смущенно замолкали. Вообще Софья казалась не очень словоохотливой, может быть прежде всего с мужчинами, и она просто молчала, но в ее молчании как-то проявлялись и приветливость, и милая интеллигентность; все это она обнаруживала в движении, в речи. Поднявшись из-за стола, она снова усаживалась долго - еле приметные движения стана, плеч, рук, ног, - словно бы никак не удается найти наиболее простую и непринужденную позу, чтобы при случае заговорить своим звучным и теплым голосом - и не просто, а доверительно и взволнованно покачнувшись в сторону собеседника.

Время от времени Анна Дмитриевна упоминала о Семене Семеновиче, и всякий раз Софья, быстро оглянувшись на Мостепанова, делала какой-то знак тете. Владимир вскоре догадался, что речь идет именно о балаболке. Становилось забавно: он знает о девушке некий криминал, а она ведет себя так, как будто ничего этого и в помине нет. При этом живость нрава удивительная. Или это своеобразное кокетство? Во всяком случае, отдает детскостью... Унося чашки на кухню, Софья остановилась и посмотрела на него с живым прелестным выражением на лице... Что она хотела сказать?
Владимир был очарован, и даже упоминание о балаболке не смущало его, а скорее подзадоривало. Он невольно ждал его появления, еще не совсем сознавая, что вмешался в жизнь людей, в их судьбы, вряд ли имея на то право.
Но о «женихе» Софья молчала, зто явно отдавала предпочтение ему, охотно идя навстречу во всем: в знакомстве, в свиданиях и нежных мимолетных ласках. Полагать во всем этом коварство, притворство, пылкость неумного существа или испорченность какой-нибудь скверной девчонки не было никаких оснований.

«Сомневаюсь, умна ли она, - рассуждал Мостепанов за письменным столом. - К стихам моим потеряла интерес... А сама более чем любезна - улыбкой, голосом, то есть невольно пытается предстать передо мною в самом лучшем виде, и ей это удается».
Надо было решить, чего он хочет от Софьи. Они виделись почти каждый день, как влюбленные, но всегда ненадолго, поскольку Софья вечно куда-то спешила: работа, учеба, мама...
Однажды она со смущением сказала:
- Мама справилась о тебе у Анны...
- Так что же? - встрепенулся Владимир.
- Анна наговорила бог знает какой вздор. Во-первых, надо тебе сказать, давно собиралась, да язык как-то не поворачивается... Они считают, что у меня есть жених...
- Семен Семенович.
- Да! Откуда ты знаешь?
- Во-вторых?
- Что мы с тобой... - Софья расхохоталась, отворачиваясь в сторону.
- Значит, у тебя есть жених, - подытожил Владимир.
- А почему не быть? - прервав смех, не без вызова сказала Софья.
- А еще у тебя есть любовник.
- Это ты! - снова рассмеялась Софья. - Вот видишь, Володя, какая я ужасная вертихвостка! Нынешние девушки - скажу я тебе!..
По-настоящему Мостепанов тут и должен был бы объясниться в любви, во всяком случае, сказать о своем увлечении ею, но он почему-то загрустил и довольно холодно расстался с Софьей, обескуражив ее не на шутку.
 
Владимир помнил и думал о Софье поминутно, только теперь писались уже не стихи, а нечто неожиданное... Он садился за стол и видел в своем воображении почему-то Софью-девочку, Соню, когда ей было лет двенадцать-тринадцать, и именно в этом возрасте она возбуждала его любопытство как влюбленного и занимала как поэта. Неловкая, порывистая и даже совсем не красивая (настолько некрасивая и неловкая, что не смела мечтать о сцене, несмотря на свою любовь к музыке и театру), Соня-подросток вытеснила образ молодой девушки с обаятельной улыбкой и походкой балерины, этот образ, бесконечно заманчивый, милый - и трудный для него в жизни...
Он видел Соню в классе, на комсомольском собрании, на переменах, в поездках за город или в театр, как если бы они учились в одно время и в одном классе. Постепенно вокруг Сони сгруппировалась еще несколько детских характеров и судеб, зародился полусказочный сюжет, и совершенно неожиданно для самого себя Владимир начал быстро и лаконично набрасывать прозаическую вещь, хотя считал, что проза ему вовсе не дается. Похоже, это будет повесть, догадался однажды Мостепанов, но странная: в ней присутствовали и кот Васька, не владеющий, правда, пером, как знаменитый кот Мурр, но даром речи обладающий, и наивно-чудесный Федя, настоящий инопланетянин, и, разумеется, школьница Соня Пилипенко.

Поскольку Владимир не утаил перед Юлей, молодой матерью, своего восхищения Федей, называя  мальчика инопланетянином, и своего намерения воспроизвести его образ в повести, она то и дело спрашивала, как идет работа, полагая, будто это дело скорое (или просто проявляя любезность и внимание?).
Вообще она была довольно простодушна и любила наводить порядок и чистоту в квартире, без конца намывая полы... С работы она возвращалась одетая с иголочки, интеллигентная безусловно и в жестах, и в речи... Но дома, хозяйничая на кухне и особенно моя полы, она ходила в старом выцветшем халатике, сидевшем на ней небрежно, казалась слегка неряшливой молодухой... Когда он заставал ее за мытьем пола в коридоре, она, поднимая к нему лицо и оставаясь на четвереньках, с мокрой тряпкой в руках, вся загоралась веселым оживлением, как если бы он похвалил ее за усердие, за любовь к чистоте и порядку, за хозяйственность, чем нынешние жены не отличаются. В общем, ей нравилось быть Золушкой - в тряпье ходить, и вдруг принарядиться в самые модные вещи. Но теперь даже в ее модном облике Мостепанов замечал простонародность, что составляло ее прелесть, когда она сияла улыбкой, и недостаток, когда впадала в уныние и небрежность.

Работа соприлась, и Владимир однажды объявил:
- Почти кончил! Надо садиться за машинку.
Как Мостепанов печатал на машинке, Юля опытным слухом оценила давно. Он постукивал изредка, с большими паузами и, делая ошибки, чертыхался.
- Владимир Семенович, - сказала Юля, - можно мне посмотреть вашу рукопись?
- Что?
- Я неплохо печатаю. Ходила на курсы машинописи, чтобы отпечатать диссертацию мужа...
Владимир привел Юлю в свою комнату, достал рукопись из ящика стола и, волнуясь, точно речь шла не о почерке, а об оценке его произведения, отступил. Юля присела за его стол. Она бегло, как показалось Владимиру, небрежно, - и это было мучительно, - полистала странички.
- Да, - сказала она, поднимая на него синевато-свежие глаза, - к вашей руке надо привыкать... Я не думала, что вы такой нервный человек. Впрочем, работа у вас такая горячая, да? А! Интересно! - воскликнула женщина, продолжая бегло просматривать рукопись. Это уже прозвучало как самая настоящая похвала. Владимир заволновался. - Давайте попробуем так. Вы читайте вслух, а я буду печатать.

Владимир не был готов к такому повороту дела и на первой фразе осекся... Юля легко и быстро простучала несколько слов и подняла на него лицо, умное, деловое, милое:
- Давайте! Давайте, Владимир Семенович! Лаха беда начало...
Он прочел еще фразу и от смущения и какой-то необыкновенной неловкости замолчал.
- Ну, Владимир! - сказала Юля, покусывая губы от нетерпения.
- Не могу! - он бросил рукопись на стол и вышел из дома. Он просто провалился, как новичок, первый раз вышедший на сцену. Сколько было надежд и ожиданий, но страх сковал все силы - страх неудачи, непризнания, провала; и чем выше мечты, тем эта бездна провала кажется бездонней, неотвратимей. Со стихами ничего подобного не было. Владимир долго не решался повернуть в сторону дома, хотя сознавал: Юля - что бы она ни подумала о нем, - вероятно, поджидает его, пусть невольно, пусть даже и в досаде.

Юля сидела за машинкой, когда пришли Вера Федоровна и Федя. Она только выглянула из комнаты Владимира и снова застучала... Для Веры Федоровны это событие оказалось настолько неожиданным или даже пророческим, что она не позволила себе ни единого слова, а только жесты - и то когда ее не могла видеть Юля. Но пантомиму тети Веры некоторое время молча наблюдал вездесущий Федя, а потом прибежал к маме сообщить, что тетя Вера нынче что-то заговаривается.
- Мама, а что случилось? - спросил он. - Где дядя Володя?
- Что она говорит?
Федя покачал головой на манер тети Веры, точно хотел сказать: ну и ну, воздел глаза к небу, помахал рукой в разных направлениях, как дирижер, и, наконец, похлопал себя по лбу и радостно, весь зажмурившись, рассмеялся.
- Действительно, чего это она? - смутилась Юля. - Иди, малыш!
- Ужинать пора.
- Ах да! Ну идем.

Владимир нашел на столе семь страниц машинописного текста, и не содержание и не язык его повести, а сами буквы, их стройный и словно бы нежный радя, обрадовали его так, как будто это была корректура или даже уже опубликованная книга.
Юля постучалась к нему. Он поднялся ей навстречу.
- Юля! - говорил он. - Юля! Не знаю, что вы подумали. Простите меня. Как хорошо вы печатаете! Теперь, мне кажется, я мог бы диктовать вам.
- Ну, взялась за гуж...
Юля села за машинку и вставила лист. Владимир остановился с рукописью посреди комнаты и заговорил - он словно читал глазами и рассказывал о прочитанном своими словами, переиначивая текст, дополняя, сокращая на ходу. Юля печатала достаочно быстро, чтобы поспевать за ним. Прошел час. Еще час. Он смотрел в текст, а Юля время от времени поднимала на него глаза. Она то смеялась, то хмурилась, вещь ей нравилась, но не во всем, иногда она вздыхала, воздерживаясь, разумеется, от замечаний.

В доме уже все спали, и стучать на машинке становилось неловко, но, не желая обидеть автора, Юля продолжала печатать с некоторым усилием. Лицо ее слегка осунулось и похорошело, глаза поблескивали усталой нежностью. В час ночи Владимир опомнился.
- Замучил я вас?
- Ничего. Ведь я сама вызвалась, - сказала Юля жалобным голосом. - Мне есть хочется. А вам?
На кухне на столе они нашли бутылку кефира.
Юля сказала о повести:
- Это же совершенно детская вещь!
- Детская? - Точно голос Феди отозвался в душе Мостепанова. - Что ж, тем лучше!
- А кто эта девочка? У нее есть, как у маленького инопланетянина, прототип?
- Есть. Это кассирша из Дома книги.
- Что?! Вы шутите или смеетесь надо мной, - совершенно растерялась Юля.
- Ну что вы! Я познакомился с нею случайно, и мы даже успели подружиться. Ее зовут Софья, да? Она украинка. Софья свела меня с Анной Дмитриевной, но той я, кажется, не понравился.
- Когда это вы успели? - спросила Юля недоверчиво и даже сердито, очевидно решив, что он примкнул к стану ее врагов, и, не удержавшись, съязвила: - А ведь вы влюблены в эту кассиршу!
Владимир Мостепанов рассмеялся:
- Этак я влюблен и в вас. Со мной бывает.
Молодая женщина смешалась и поспешила уйти.

На следующий день Юля была с ним невнимательна, словно потеряла всякий интерес к нему, даже не поздоровалась, кажется. С Верой Федоровной о чем-то переругивалась, нарочито употребляя простонародные выражения. Потом Федя в чем-то провинился, и ему попало. Владимир не выдержал и вышел на кухню. Юля что-то бросила в мусорное ведро, уже почти полное.
- Давайте я вынесу! - сказал Владимир. Вернувшись, он тщательно вымыл ведро над раковиной, как делала Вера Федоровна. Юля невольно улыбнулась, и он как ни в чем не бывало позвал ее помочь закончить повесть.
- Сейчас! - отвечала она с неуловимой издевкой, словно отказываясь. Затем, переодевшись, все-таки пришла и сидела за машинкой без прежнего прилежания, с отсутствующим выражением лица, впрочем, хорошенькая, милая, и Владимир, посмеиваясь про себя, деловито диктовал ей. В ночь, прощаясь, он поцеловал ей руку, повторяя: «Мерси, Юля! Мерси!»  Она рассмеялась, и он ощутил сильное желание обнять ее, что смутило его самого. Женщина поспешила уйти.

Только в субботу утром неожиданно они закончили перепечатку рукописи, повесть еще не была завершена. Все же событие это им хотелось отметить, и они решили было отправиться в кино, да случилось вдруг то, что уже мелькало, верно, в странных грезах нашего поэта, а может быть, и Юли, потому что она первая глянула на него так, снизу вверх, с испугом и с негой ожидания не то похвалы, не то ласки...
- Ну вот! - вскоре прошептала она. - Вот я и отомстила моему Сене... Запретный плод... Любовник... Как стыдно, господи боже мой!
Юля убежала. И вовремя - пришли с прогулки Вера Федоровна и Федя. Владимир тихонько выбрался из квартиры, смущенный, в общем довольный, пообедал, побродил по городу и поспешил домой. Что Юля? Как она?
В квартире тишина. Точно никого нет. Под вечер, однако, оказалось - все дома. Юля мыла чашки, стоя у раковины, в своем выцветшем халатике, сидевшем на ней как-то особенно небрежно. Она всего на миг подняла на него глаза и отвернулась. Вера Федоровна заговорила, как всегда, Федя возился с Васькой, и поведение их было точь-в-точь таково, как описал Владимир в своей повести. Оглянувшись, Юля рассмеялась.
- Придешь? - шепнул он, проходя мимо.
Молодая женщина вздрогнула и побледнела.
- Ой не надо, а? - заговорила она.
- Теперь уж что, - пожал плечами Мостепанов.
Действительно, наверное, не надо. Кажется, заплакала.

Владимир решил действовать. Он, не долго думая, выбрался на Невский. Убедившись, что Софья на работе, остановился у перил канала Грибоедова. Солнце ушло за лиловую тучу, осветив ее края золотом, как раз над Казанским собором. Удивительным казался и Дом книги с его мраморной облицовкой, со стеклянной башней, увенчанной стеклянной сферой, которую держали женские фигуры.
По Невскому шла непрерывная вечерняя толпа... И машины, проезжая вдоль канала, казалось, с трудом находили просвет в людском потоке, чтобы выехать на главную улицу города. Одна из машин остановилась, из нее вышел... Семен Семенович, в джинсах, в кожаной куртке, высокий, широкий в плечах, но не спортивного вида, а весь какой-то мягкий, рыхлый. Раньше они могли «не заметить» друг друга, ибо никогда не были по-настоящему знакомы. На этот раз даже пожали руки.
Владимир ощутил неизъяснимое чувство, нет, не злорадства, не торжества, не сожаления или раскаяния, а скорее сочувствия.

Семен Семенович обычно держался с Мостепановым дружелюбно, чуть ли не запанибрата, но и крайне невнимательно. Он отрывисто бросал: «Как жизнь?», пресекая тоном всякий мало-мальски осмысленный ответ. И нынче он заговорил было как прежде, но осекся...
С Софьей Семен Семенович наверняка познакомился у Анны Дмитриевны, своей сослуживицы. Анна Дмитриевна относилась к енму с должным пиететом: он блестяще защитился на ее глазах, он откровенно смеялся над женщинами, которые приходят в науку заниматься вязаньем или бегают по магазинам в рабочее время, он не отказывал ей в помощи (просматривал и правил ее статьи) и даже охотно присутствовал на ее именинах, оживляя разношерстную компанию родных и подруг. Он не сразу обратил внимание на Соню, однажды машинально вызвался ее проводить, не ухаживал, а повел себя робко и осторожно, принимая ее чуть ли не за подростка.
После этого раза два они, не сговариваясь, встречались у Анны, и та даже пригрозила им пальчиком. Софья только рассмеялась и, смеясь, оглянулась на Семена Семеновича, и тут он, точно впервые, увидел ее и принял легкий жест Анны за сигнал, знак вещий и пророческий.
- Нас подозревают? - сказал он, едва они оказались на улице.
- Интересно, в чем? - рассмеялась Софья непринужденно и весело, как вообще она держалась со всеми.
- Нет? - Семен Семенович внимательно посмотрел на девушку, словно ожидая от нее признаний.
- Что вас беспокоит, Семен? - спросила Софья с легким удивлением, и этот «Семен», без привычного для него отчества, совершенно сразил его.
Он взял ее за руку:
- Нам вроде запрещают встречаться?
- Запрещают встречаться? - с недоумением пожала плечами Софья. - Какие это встречи!
- Я не знаю, как для вас, - Семен Семенович даже обиделся, - но для меня, Соня, наши встречи...
- Не волнуйтесь, нас ни в чем не подозревают.
- Это грустно, - опечалился Семен Семенович.
- И никто не запрещает нам встречаться, - шутя добавила Софья.
- Вот это прекрасно!

Софья-то думала, что все будет, как прежде: увидятся изредка у Анны, поговорят, погуляют, и все. Но Семен Семенович увлекся девушкой не на шутку. Жену свою он по-своему любил и ценил. В Юле была подлинная жизнь. Он нарочно не хотел жениться на какой-нибудь эмансипированной особе из своего окружения. Юля серьезно приняла обязанности жены и хозяйки, и не вообще по отношению к мужу, а именно к тому, что муж ее - молодой, многообещающий ученый. Родители Семена устроили им двухкомнатную квартиру с мебелью, так что ничто не препятствовало молоденькой Юле сразу войти в роль жены и хозяйки. Она терпеливо выстаивала любые очереди, и Сеня имел все, чего его душа пожелает, и одет был так, как не одеваются обыкновенно молодые научные работники, пока не «остепенятся». Юля закончила курсы машинописи только для того, чтобы хорошо печатать рукописи своего мужа. И все шло прекрасно, как в сказке, пока Сеня не защитился. Юля уже думала о новых статьях, о работе над докторской, а он стал все чаще выпивать, и не просто ради веселья, как прежде, а так - словно у него какое горе.
- Что случилось? - спрашивала Юля с беспокойством не за себя, а за него.
- А, пустяки, - бросал он небрежно. - Встретил...
- Одного встретил, другого проводил, у третьего жена родила... Все ничего, только ты напиваешься...
- Разве?
- Кончно. А дело стоит! - уже и вовсе вскипала Юля. - Ты так и не закончил в срок - тому два года - обещанную статью...
Всего обиднее казалось, что она вмешивается в дела, будто что понимает.
- Меньше бы детективами увлекался!
После «вчерашнего», чтобы прийти в форму, Семен Семенович читал романы.
Он, видимо, сознавал, что не скоро наберется сил и заний для следующего крупного шага вперед, а Юля ждала от него быстрых успехов. Она верила в него, тогда как он, может быть, растерял эту веру. Между тем он никогда еще не чувствовал в себе столько молодой силы и никогда не выглядел столь молодо-солидно, - мужчина в самом соку, как выразилась как-то Тамара Осиповна. Хотелось жить! Хотелось еще и счастья! И о том говорили женские взгляды, которые он частенько ловил на себе.

- Как у вас там мои? - спросил Семен Семнович, взглянув на часы.
- Чудесно! - отвечал Владимир.
Семен Семенович поглядел на собеседника.
- Мы кого-то ждем?
- Да.
- Я тоже.
- Понятно.
Семен Семенович почувствовал беспокойство и смущение.
- Знаешь, - сказал он, - я не уверен, что хочу пережениться... Такая попалась, не хочу упустить...
Владимир Мостпенов выпрямился и посмотрел спокойно вокруг - с чувством превосходства, которое вообще было присуще ему во всяком движении, шаге, жесте, в выражении лица, улыбке.
- Не исповедуйтесь, - сказал он, - чтобы потом не жалеть.
В это время Софья широким и плавным шагом балерины, одетая уже по-весеннему, в легком пальто из модного темно-синего вельвета, появилась у машины Семена Семеновича. Увидев обоих своих кавалеров у перил канала, она метнулась к ним, не зная, что они знакомы, желая их свести, заранее предвкушая эффект.
- Семен! - Семен Семенович поспешил поцеловать ее, а она уже потянулась к Мостепанову: - Здрвствуй, Володя! Знакомьтесь, друзья мои!
- А мы знакомы, э, - протянул Семен Семенович. - Но откуда ты его знаешь?
- Почему мне его не знать?
- Видишь ли, - зашептал Семен Семенович, - он живет в одной квартире с Верой Федоровной... той самой, что подходила к тебе...
- Родственница твоей жены? Стало быть, и твою жену он знает?
- Прекрасно знает.
- Володя?
- С кем у тебя сегодня свидание, реши, пожалуйста...
- Ни с кем из вас, - вспылила Софья.
- Может, ты ждешь третьего? - Владимир говорил ужасные вещи, но таким тоном - не сердитым и не шутливым, а скорее с одобрением и похвалой, - что Софья смотрела на него с удивлением.
- А если жду?
- Подождем и мы. Как вы, Семен Семенович? Жена и сын ваши устроены, спешить вам некуда.
Семен Семенович, оскорбившись за Соню, теперь уже и вовсе обозлился.
- Ты что, пришел сюда над нами смеяться? - ринулся он, повышая голос. Люди на Невском, стоявшие здесь, у Дома книги, стали оглядываться. Софья потянула Мостепанова за руку...
...Семен Семенович вернулся к своей машине. Софья уходила, не оглядываясь. Она играла им, она смеялась, как девчонка, кокетка... А ведь готова была уступить, это он не спешил, оберегая ее невинность, которой, может, давно уже нет.

Семен Семенович едва вошел в квартиру, как взялся за телефон.
- Вера Федоровна! У меня к вам один вопрос... Это вы подговорили вашего соседа... указали на... девушку... кассиршу...
- Ну хватит! Всё! - услышал Семен Семенович голос своей жены, да не по телефону, а рядом с собой.
Юля стояла перед ним при полном параде, в полном блеске своей еще по-настоящему свежей красоты и вместе с тем чем-то бесконечно смущенная.
Она была смущена и даже сильно раздосадована, когда ее нелепая мысль отомстить мужу за причиненные страдания вдруг претворилась в поступок, стыдный, конечно, сладкий, уже поэтому особенно позорный, и она устыдилась за самое себя и перед Мостепановым, а в общем, рассердилась на мужа, который, собственно, и устроил весь этот сыр-бор.
- Здравствуй, Юля! Здравствуй! Я не знал, что ты дома. Мне что-то нехорошо. А малыш? - И он, уж верно машинально, подошел к жене поцеловать ее.
Юля уклонилась, но не в гневе, а скорее в странном для него смущении.
- Сеня! - заговорила она, складывая руки - ладонь к ладони - перед собой. - Ты опошлился, Сеня, ты ожирел не только телом, но и душой. Это гадко.
Она словно ударила его этими словами.
- Так нельзя больше жить!
- О господи! - забегал по квартире Семен Семенович. - Неужели жизнь прошла? И помечтать о счастье уже невозможно?
- О каком счастье, Сеня? - в полном смущении вдруг вся раскраснелась Юля. - Какой вздор! Сеня! Пора взяться за работу, большую, серьезную, иначе все наши желания и мечты - это всего лишь себялюбивый обман... Иначе восторжествует пошлость...
- Юля! - Семен Семенович опешил. - Откуда ты набралась таких мыслей?
- Разве не ты говорил мне это? Может быть, я наслушалась Владимира, - улыбнулась, краснея, Юля.
- Мостепанова? - удивленно переспросил Семен Семенович. - Всюду этот Мостепанов! Едва я познакомился с тобой - ты заговорила о Мостепанове, молодом соседе Веры Федоровны. Он такой, он то... А потом - я помню! - он был приглашен на нашу свадьбу, только не изволил прийти... А потом - я помню! - как тебе хотелось подкатить на нашей новенькой машине к Вере Федоровне и непременно чтоб дома был Мостепанов! Выясняла по телефону. Как поживает сосед? Не женился ли Мостепанов? И Федю ты хотела назвать Владимиром? Да не было ли у вас там чего? Ну, хорошо, он сосед Веры Федоровны. Я увлекаюсь молоденькой девушкой, и не на шутку! Здесь нет пошлости, уверяю тебя! И тут как тут Мостепанов! Как на часах, черт бы его побрал!
Юля залилась своим незлобивым смехом.
- Он холост, он молод, у него прекрасный рост и простодушный характер. Нет, сколько ему лет? Почему, когда мы прошли уже полоивну жизни, он все еще молод и только мечтает, кем ему быть? Владимир Мостепанов! - Декламация увлекла Семена Семновича, как веселая шутка, а Юля все заливалась неудержимым смехом, пока не расплакалась, и в изнеможении не опустилась на пол, правда, покрытый чудесным ковром.

В понедельник, возвратясь домой после работы, Владимир сразу заметил, что в квартире все стало, как прежде: инопланетяне покинули Землю или на Земле обосновались на новом месте, только кот Васька снова лежал на кухне. Он поднял голову и поглядел на Мостепанова с грустью - не в его вертикальных зрачках, таинственных и безмолвных, а во всей его мягклй и плавной физиономии, он даже присел и поджал сиротливо лапки.
Мостепанов все понял. Выглянула из комнаты Вера Федоровна. Она всплеснула руками и закивала головой, а затем все как-то туманно благодарила соседа и восхищалась им, ссылаясь якобы на мнение Юли.
Владимир уединился в комнате и живо вспомнил те несколько дней, вернее вечеров, совместной работы с Юлей, точно муза в ее облике посещала его и оставила красиво отпечатанные страницы его первой повести. Вспомнил он и ее нежность, горячую ласку любви уже вполне земную - как свою своеобразную грезу, когда грех и вовсе не касается женщины.
Кого же он любил? Ему казалось, что он мог бы жениться на Юле и был бы счастлив.
А Софья Пилипенко?
Какая бы она ни была, для любви и жизни с нею ему требовалось достичь новых высот.


Достоинство мечты.

Повесть Владимира Мостепанова вышла отдельной книгой в издательстве «Детская литература» в изящном оформлении, с прекрасными рисунками. Мостепанов сделался детским писателем. Он полюбил писать именно детские вещи.
Он жил неприкаянно и странно, впрочем, как всегда, только это не бросалось в глаза, пока он, как все, учился или ходил на работу. В те времена ему и в голову не приходило, что он воспринимает жизнь вокруг и за тридевять земель, например по передачам «Клуба путешественников», как-то иначе, а главное, все впечатления даже от обыкновенной прогулки по городу, не говоря о поездке за город, едва он приходил домой и окунался в тишину своих грез и раздумий, претерпевали удивительные метаморфозы, и действительность со всеми ее диссонансами и особенной красотой неба, деревьев весной и осенью и, конечно, женщин и детей вспыхивала перед его взором, как жемчужины Ватто или мир Пушкина. Едва он касался жизни, поэзия жизни захватывала его душу, его воображение.
Он долго не знал такого свойства за собой или за действительной жизнью, пока не приключилась та история, которую мы поведали выше. Кассиршу в книжном магазине он принял за богиню. Кот Васька изумил его своим человеческим поведением и физиономией. Маленького мальчика Федю вместе с мамой он посчитал за инопланетян. Но удивительная помощь Юли и ее своеобразная месть мужу не были просто грезой, а настоящим приключением, правда, на грани сказки. А Софья, войдя в его детскую повесть подростком, не исчезла из его жизни, хотя они, так и не объяснившись после примирения Семена Семеновича с женой, расстались было года на два. Думали, что навсегда, хотя и вспоминали о своей любви с нежностью и грустью, как, впрочем, обыкновенно и бывает. Это лучший цвет, немеркнущий, неспадающий, остановленный прекрасный миг, вечная любовь юности, наша высшая жизнь...

Как раскупили книжку Мостепанова в Доме книги, Софья не заметила. Зато, придя домой, она нашла на телефонном столике нераспакованный пакет с книгами. Это Тамара Осиповна, увидев очередь у книжном магазина на Пестеля перед концом обеденного перерыва, купила то, что покупали все. Прекрасно изданная детская книга могла пригодиться для подарка. Ей и в голову не пришло, что она принесла домой книгу Мостепанова, потому что далека была от мыслей о нем, ибо Анна в свое время решительно сказала, что этот для Софьи не жених.
- Мама! Мама! Спасибо! Молодец! - кричала Софья, распаковав пакет и нежданно обнаружив книгу Володи.
- А что это... что-нибудь особенное? - с важностью справилась Тамара Осиповна, выплывая из кухни.
- Ах, мама! Это же книга Володи!
- Какого Володи? Того самого? Поэта? Но это, кажется, проза?
- Это повесть обо мне!
- Как о тебе?!
- Ну, каклй я была в детстве...
- А откуда ему знать, какой ты была в детстве?
- Может быть, я сама ему все выболтала... Ах, отличная книга! - И Софья убежала к себе читать.

В это время Владимир Мостепанов учился в Москве на Высших литературных курсах. Софья не без смущения решилась заехать к Вере Федоровне показать книжку Володи и заодно узнать его московский адрес. Вера Федоровна заметно состарилась, вся в морщинах, разговорчивая более прежнего.
Софья раза два заходила к Мостепанову, но в силу известных обстоятельств боялась его соседки. Может быть, роман ее с Мостепановым и был бы иным, если б не Вера Федоровна. К себе Владимира она тоже не приглашала - из-за матери...
- Софья! Ты отлично выглядишь! Кажется, даже помолодела?
- Здравствуйте, Вера Федоровна! - Софья со смущением оглядывалась.
- Ты не вышла замуж?
- Нет.
- А я еще не видела, - сказала Вера Федоровна, рассматривая книжку соседа с большим вниманием, но как-то рассеянно. - А! Какой молодец! Это та повесть, которую отпечатала на машинке Юля. Они засиживались за работой допоздна. Прекрасное было время, - добавила пожилая женщина, забывая о том, как она тревожилась за судьбу своей племянницы.
- Юля? Когда это?
- Все тогда же, - проговорила Вера Федоровна с усмешкой и торжеством. - Хочешь чаю?
- Вера Федоровна, прошу вас! Дайте мне его адрес в Москве. Я просто хочу его поздравить.
Вера Федоровна бросила на нее веселый взгляд, нет, совсем без злорадства или торжества, а скорее с полным проникновением в душу.
- Просто поздравить - мало. Я бы на твоем месте кинулась ему на шею, - подмигнула Вера Федоровна.
- Но как это сделать? - наивно проговорила Софья.
- А ты готова?
- Ну, расцеловать его хоть сейчас. Я так рада за него!
- Хорошо! - сказала Вера Федоровна. - Так я ему и передам. Иногда он звонит мне, а теперь, думаю, должен приехать.
- Вы что хотите передать? - переспросила Софья, уже слегка посерьезнев, точно гордость заговорила в ней и она никому не кинется на шею. Вера Федоровна поняла ее и встала, чтобы проводить гостью.
- Не беспокойся, ничего лишнего. Только то, что ты хотела расцеловать его за книгу. Ну, требуется автограф...
- Вера Федоровна, а это можно? Все-таки мы расстались не хорошо, долго не виделись.
- Это все балаболка мутил воду, но и он теперь весь в трудах, монографию пишет... Ну, я рада, рада за тебя, Софья!
- А что я, Вера Федоровна?
- Ты - вся как яблонька в цвету. Это всех радует. Всего хорошего. Счастья. Благополучия.

Софья машинально прошла две или три остановки, обласканная и все же обескураженная: ведь Вера Федоровна так и не дала ей адреса Володи - и, надо думать, недаром. Если даже он и женился там, в Москве, почему она не может его поздравить с книгой? Впрочем, соседка сказала бы о женитьбе.

Выход книги для автора - неизъяснимое событие. Смущение, радость, испуг, разочарование, ожидание - и полная неизвестность... И тут малейший отзыв будоражит... Узнав от Веры Федоровны о том, что приходила Софья, Владимир приехал в Лениград, чтобы только увидеться с нею. Он вошел в Дом книги не с бокового входа, а в двери напротив Казанского собора, поднялся сначала на второй этаж, где убедился, что его книга распродана, и, довольный, вместе с тем смущенный этим, уже с рассеянным видом спускался вниз, неминуемо приближаясь к той, чье присутствие в этом мире он ясно ощущал, словно видел ее воочию - сквозь стены, этажи, поверх торопливой суеты множества голов и ног, и ему казалось, что она уже знает о том, что он здесь, но не выглядывает, потому что занята делом. Очередь столпилась у кассы, и Мостепанов, до странности еще молодой, с по-юношески припухлыми щеками, черноглазый и черноволосый и вместе с тем весь какой-то светлый, остановился у колонны с тем же затаенным волненьем, как в первый раз, когда увидел ее столь интимно особенную на виду у всех. Она уже подняла на него глаза, не выказывая удивления, а одну радость, точно знала, что он непременно придет сюда.
- Здравствуй, Володя! - сказала она, как бы вся покачнувшись в его сторону, однако не прекращая работы. - Ты подождешь меня?
Им обоим показалось неловко разговаривать при всех. И так продавщицы - уже в большинстве своем юные новые лица - со всех сторон смотрели на них с немым ожиданием и затаенным вниманием к чужой жизни.

И снова потекли у них встречи, теперь уже проще и серьезнее.
- Как ты жила эти годы? - спрашивал он, испытывая почему-то щемящую жалость, точно Софья была долго больна и теперь не совсем поправилась.
Тронутая нежной лаской его голоса, она взглянула искоса, и обида закипела в ее груди, на глаза набежали слезы.
- Как я жила? Как все. В одиночестве девушек еще нет никакой беды. А если ты учишься, то и подавно. Работа и занятия - вот и вся забота! И сейчас надо бежать на занятия. Нынче я кончаю университет.
- Молодец!
- Еще бы! А ты когда?
- В будущем году. В ночь я уезжаю... Приезжай на праздники в Москву.

...Еще в ту пору, когда Мостепанов работал в НИИ, он нет-нет да и ездил в Москву в командировку, чему всегда радовался... Покончив с делами, он шел куда глаза глядят, а в сущности, кружил по центру города, узнавая не только улицы, переулки, но и дома. Пять-шесть часов вечера, москвичи расходятся, разеъзжаются по домам, забегая по пути в магазины, и странно видеть, как они покупают картошку, овощи, мясо, и вовсе удивительно наблюдать, как они деловито-весело выбирают торты, вина, точно нынче-завтра праздник, или у них каждый вечер праздник.
Но - самое удивительное - где бы Владимир ни шел - по бульварам или Кузнецкому мосту, заглядывая в книжные магазины, он всюду встречал Ее. Сказать, хорошенькая, красавица, умница - это значит ничего не сказать. В Ней прелесть новизны и простота подобны музыке и чуду, точно он встречал Ее еще ребенком, точно Она - его детская мечта и песня.
Поселившись в Москве, он встречал Ее все чаще и чаще. Однажды он увидел Ее на Садовой, как она переходила улицу у высотного здания министерства иностранных дел. Стройная, она легким размашистым шагом уходила от него в сторону - в свободном бархатном пальто с иголочки... Он узнал Ее и, ошеломленный, не посмел за нею пойти, но видел и Ее, и всю необыкновенную ширь улицы, и множество народу, и небо над городом... И всякий раз Она была иная... И все-таки Она!
Бывало, он встречал Ее с ребенком и следил с умилением и грустью, как она уводит мальчонку, смеясь, по-девичьи юная и чистая, сестра, а не мать.
Да, кто Она? И ему приходилось непрерывно гадать: артистка? Косметичка? Студентка? Инженер из НИИ? Это была чудесная москвичка, неподвластная времени, как Офелия или Наташа Ростова. Время шло ей на пользу, ибо мода становилась все уточеннее, а Она - все совершеннее. Красива Она была, непосредственна и умна, как никто на свете.
Он бродил по Москве, смущенный и влюбленный, как вдруг увидел, что Она идет рядом с ним, держа его за руку...

И целый год они только и жили свиданиями то в Москве, то в Ленинграде. Побывали в Киеве уже после того, как поженились.
Семен Семенович возглавил кафедру. Юля посещает курсы английского языка, потому что Федю отдали в английскую школу. Вера Федоровна, как Тамара Осиповна, пошла в страховые агенты, чтобы заработать приличную пенсию.
Однажды Владимир увидел ее случайно у метро, она шла вдоль улицы с цветами в руках. Они давно жили в разных местах, и она появилась сейчас как из давней, уже отошедшей жизни. «Молодые девушки ревниво оглядывались на ее цветы, - зашептал он стих, по своему обыкновению. - Она ж несла их всем на диво, храня в себе достонство мечты».

Эта Вера Федоровна мне напомнила Ольгу Михайловну. В них было нечто общее. Владимир со мной согласился.
- Старые ленинградки, - сказал он.
- А как Вероника, не знаешь? - спросил я.
- Знаю, - улыбнулся Владимир Мостепанов, но рассказывать уже не стал.
Мы выходили из Летнего сада. На пышных кронах огромных деревьев горели первые желтые листья. Высокое синее небо пролегло над городом нашей юности. Он был и остался вечно юным.
 (Из книги "Чудесный вариант судьбы". М., 1989 г.)



« | 1 | 2 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены