C:\Users\Henry\AppData\Local\Temp\F3TB8F9.tmp\ru_index1.tpl.php Светлая гостья в часы раздумий. Новелла. / Эпоха возрождения


Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Светлая гостья в часы раздумий. Новелла.

                I
Летом Женя, несмотря на недавнее, в мае, замужество, предприняла небольшое путешествие с родителями на машине. Алеша не мог, он брал отпуск именно в мае, а Жене надо было отдохнуть как следует, ибо год у нее был тяжелый и предстоял, может быть, еще более тяжелый. На этот раз проехались по средней полосе России с заездом в Москву, где у родственников (в самой Москве и на даче) провели две недели. Обыкновенно Женя вела машину, что отвлекало ее от невольных раздумий о школе. И только по возвращении домой она вполне осознала, что поездка была какая-то особенная. Живя в Ленинграде, как-то привыкаешь к северной природе, не сравниваешь ее с югом; думаешь, что те же сосны и березы, те же леса и луга повсюду. Но в Подмосковье Женя увидела все то же и не то. На лугах трава зеленее и сочнее, по холмам высятся такие мощные сосны и ели, точно там живут и люди-великаны, по перелескам и опушкам пышно и ярко цветут все цветы, какие есть на свете, и с какого-нибудь поля открываются разбросанные там и тут березовые рощи и деревни - мир Левитана, Чайковского, Блока во всей полноте и свежести живой, мирно-лучезарной природы.
И Москва вырастает на этих исконно русских лесах и холмах чудесным видением. И думалось, что и жизнь там, и люди несут на себе печать и природы, и города в их полном, совершенном развитии. А Московское море: этот тихий и величественный разлив воды с топкими берегами, точно на картине барбизонцев, - это же целый мир, от которого так и веет утренней тишиной, чистой и вечной.

Это была одна из лучших поездок Жени с детских лет. И всю дорогу она думала о прошедшей практике в школе в Ленинградской области (нововведение, которое, кажется, не укоренилось). Она впервые жила в деревне зимой и ранней весной, может быть, поэтому в ее воспоминаниях сиял снег, щебетали птицы... Приходилось страшно много готовиться к урокам, далеко за полночь, а самое трудное начиналось в классе... Она училась видеть класс. Если не умеешь владеть вниманием детей, то неизбежно кто-то отвлекается. Девочки переговариваются с невинным видом, мальчишки исподволь тузят друг друга, и постепенно уже все, как бы забывшись, кричат, смеются, спорят... Нет ни у кого злого умысла, но уже иные силы овладевают классом. Детям, может быть, хорошо, весело, а для учителя класс стал неуправляем, урок сорван... Конечно, в конце концов удается все-таки восстановить порядок, но каких это усилий стоит!
После подобного рода происшествий, на первый взгляд, невинных, Наталья, подруга Жени (она работала в первое полугодие, а Женя - во второе), уходила в лес курить и плакать. Это обстоятельство произвело на Женю сильное впечатление.
- Ну, дети! Вот это народ! - говорила Наталья с изумлением. - Неужели и мы такими были? И с чего нам вздумалось пойти в учительницы?
- Действительно, - пугалась Женя, хотя она-то с детства мечтала работать в школе. Потом, правда, она думала о преподавательской работе в вузе, хотела совмещать ее с занятиями наукой. Это уже Женя брала пример с тети.
Практика у Натальи, в общем, все-таки прошла хорошо. Она была боевая девушка. Женя держалась мягко и робко, не сознавая своей красоты и привлекательности.

К счастью, первые дни, недели, месяц в школе дались Жене относительно легко, к ее удивлению, может быть, благодаря новизне обстановки и всякого рода трудностям чисто внешнего порядка. Ее поселили в маленькой комнатке в каменном доме с паровым отоплением, а в большие морозы в январе где-то лопнули трубы, их не скоро починили, и мама, приехав навестить Женю, пришла в ужас. Проведя у нее полдня, уверяла, что простудилась.
Женя посмеивалась, в школе-то ей было жарко. Она ко всему приготовилась и держалась настороже, чтобы не пасть духом из-за каких-нибудь пустяков, и спать в холодной постели, - у нее нос мерз среди ночи, - заниматься за столом, кутаясь в шубку, - все это даже было как будто кстати.
- Как в блокаду! Как в блокаду! - шумела Ольга Захаровна. - Неужели ничего нельзя придумать?
Блокада не блокада, а Женя чувствовала себя, как на войне. Ей предстояло доказать прежде всего самой себе, на что она способна. Мысль о войне приходила ей в голову, наверное, оттого, что иногда из-за холмов доносился артиллерийский гул.
В эти трудные, одинокие дни Женя жила в каком-то странном, чудном полусне. Возможно, это действовала необыкновенная для нее зимняя тишина, когда даже шум и гам детей в классе и в школе словно приглушены сугробами до самых окон. Под серым небом утренние сумерки не рассеиваются до ночи. А солнце проглянет, сияющий снег наполняет окрест таким чистым, по-весеннему ярким светом, какого Женя никогда раньше не видела, и она словно просыпалась. Поглядывала она с изумлением на открывающуюся синеву в пелене облаков, а на фоне этой синевы высоко высились белые березы. Это впечатление синего и белого, зимы и отдаленной весны вместе бесконечно нравилось, хорошо было выйти утром из дома или днем из школы, как-то было всегда весело, свежо и ново.

Вообще в ту зиму было много снега, чистого, молодого снега, и вскоре родные Жени стали приезжать не столько навестить ее, сколько покататься всласть на лыжах. Приехала однажды Софья Николаевна. Давно она уже не вставала на лыжи, а тут ушла в лес и пропала, что Женя обнаружила, придя из школы после уроков. Она забеспокоилась и на лыжах мамы поспешила в лес.
Софья Николаевна не спеша, поглядывая на верхушки сосен, возвращалась назад.
- Чудесно! - говорила она. - Я помолодела лет на десять. И думается мне почему-то, что это моя последняя зима, последний снег.
- Ну что ты, тетя!
- Нет, это скорее весеннее чувство, мне хорошо и весело, разве ты не видишь? - возразила Софья Николаевна.
Одинокая с войны, с блокады, когда погиб ее молодой муж, она много лет жила в семье брата, но жила по-своему... Если папа и мама Жени работали в своих НИИ «от и до», то Софья Николаевна была все равно что человек свободной профессии. Зато, и сидя дома, она трудилась ночи напролет. А по вечерам, когда все смотрели телевизор и гремел магнитофон, Софья Николаевна, досадливо морщась, одевалась и уходила из дому. Обычно вечера она проводила в Публичной библиотеке. Возвращалась домой пешком, что ей доставляло большое удовольствие после усиленных занятий предметами, очень далекими от жизни, как находили папа и мама. Они оба считали самих себя чернорабочими в науке, а тетя в своей области непременно хотела «хватать звезды» прямо с неба, что они, люди благоразумные, в ней не одобряли. Кроме того, они были «физики», а Софья Николаевна - «лирик» (лирик, впрочем, буквально, - она переводила стихи Рильке). В семье папа и мама, действуя сообща, «забивали» Софью Николаевну своим «прямолинейным невежеством». Хуже всего, Андрей усвоил это слегка ироническое отношение родителей к тете. Начались всякого рода споры, что кончалось хлопаньем дверью, вмешательством сердобольных родителей, и это маме наконец так надоело, что она предприняла решительные шаги, чтобы получить от института отдельную квартиру.
Софья Николаевна осталась одна-одинешенька, среди чужих людей. Конечно, и она бы могла устроить себе отдельную квартиру в конце концов, но не хотела расставаться со своей комнатой, высокой, светлой, в три окна, со старинной мебелью, с высокими книжными шкафами, с которыми ведь не въедешь в современную квартиру, да и предпочитала она жить с людьми, как привыкла с детства.
Что касается Андрея, Женя теперь видела, как по-своему права была Софья Николаевна. Он умудрился вырасти, как трава в поле. Учился кое-как, так и по жизни шел.
Всех чаще приезжал, конечно, Алеша - приятель Андрея по институту киноинженеров, который Андрей так и не кончил. Алексей Мелин не мог не нравиться: маленький подбородок и прямой нос - все черты исполнены свежести и изящества юности, а волосы, вообще прямые, на висках кучерявились. Он был из тех высоких и подвижных мужчин, достаточно легкомысленных и достаточно серьезных, которым и то, и другое идет, к их росту, к их повадкам.
Кататься на лыжах он ленился, и Женя, за множеством дел, спешила его выпроводить. Она шла проводить его до станции, чтобы самой прогуляться и заодно заглянуть в книжный магазин с канцелярским отделом. Все время ей нужны были тетради, тушь, клей...
Солнце ярко сияло на безоблачном небе, а шел откуда-то снег... Нет, какой это снег, догадалась Женя, это иней слетает с берез.
- Видишь, Алеша?
- Я все бросил и приехал к тебе, а ты меня гонишь, - ворчал Алеша.
- Мне, право, неловко перед тобой, да так некогда, что страшно подумать, - оправдывалась Женя.
Алексей Мелин закуривал, а Женя прислушивалась, как пели синицы: «Тю-ви! Тю-ви!», точно вопрошая: «Че-го вы? Че-го вы?!
Они шли пешком в сторону станции. Далеко впереди, у подъема на холм, замелькали фигурки солдат. Жене всегда было удивительно - откуда они внезапно появляются?
Шоссе, как обычно, пустынно. Деревня осталась справа, в низине, а слева - заснеженные луга и леса. С гулом высоко проносились самолеты, оставляя след инверсии через все небо. Снег подтаивал, и шагать в сапожках мягко. Шоссе поднималось на холм и уходило прямо - в сторону Ленинграда.
В ожидании электрички они заглянули в книжный магазин. И там Женя испытала странное чувство, которое уже потом не могла забыть. Против обыкновения, в магазине было много народу. Просматривая книги у стеллажей, Женя все время ощущала на себе чей-то взгляд. И скоро она увидела того, кто так упорно посматривал на нее. Это был рослый солдат. И тотчас нахлынули воспоминания детства, и всплыло серьезное лицо мальчика, из тех, из дворовых, что растут, как трава в поле. Его звали Кирилл. Племянник Софьи Николаевны по мужу, который погиб в войну, то есть не родной племянник. Женя лучше знала его отца. Крупный, веселый, словоохотливый мужчина, он раза два в год обязательно навещал Софью Николаевну. Приносил он с собой копченую колбасу, апельсины - непременно что-нибудь съедобное... Застолье с его участием всегда проходило весело, он любил выпить и умел возбуждать веселье у женщин своей простоватой жизнерадостностью. И Женя считала, что Семен Михайлович, как ни странно, пользуется успехом у женщин. Он ведь умел и с нею поговорить. Только теперь она что-то давно не встречала его у тети.

Она знала Кирилла в ту пору своей жизни, когда ей мечтать о любви было рано, и она не мечтала, но отличала Кирилла, как отличала его отца.
И вот встреча! Но почему он солдат? Кирилл ведь учился в университете, и Софья Николаевна вспоминала об этом много раз в пику, в укор Андрею. Может быть, все-таки не он?
В это время Алексей позвал ее:
- Женя, пора!
- Сейчас! - И она взглянула на солдата. Он! Удивление выразилось на его молодом, отмеченном природной силой лице, но он почему-то отвернулся. Женя, проходя мимо, с легким упреком и не без внутреннего торжества сказала:
- Мы ведь с вами знакомы, Кирилл?
- И да, и нет, - отвечал Кирилл с волнением и так серьезно, что Женя удивилась про себя. Вышли из магазина; и тут выяснилось, что Кирилл никуда не ехал. Прощаясь, Алексей поцеловал Женю, и она почему-то почувствовала неловкость перед Кириллом. Электричка умчалась, и теперь, возвращаясь назад, Жене хотелось взять Кирилла за руку или даже поцеловать его, чтобы восстановить справедливость, нарушенную - кем? Как это странно!

Но еще необычнее чувствовал себя Кирилл. В детстве он воспринимал Софью Николаевну как весьма беспокойную, молодящуюся женщину. Она еще и курила! И не в студенческие годы, а лишь в армии он случайно наткнулся на одну ее статью в «Вопросах литературы» и зачитался. Как хорошо писала Софья Николаевна! И не предмет исследования привлек его, а та изящная пластика языка, культура, что, просвечивая сквозь сугубо академический текст, как бы воссоздавала образ автора, хорошенькой женщины с утонченным умом и молодою душою, - и этот образ легко угадывался за ее стилем, правдивым и всегда нравственно точным. И вот он видит перед собой молодую девушку, которая поразила его и сама по себе, и каким-то несомненным сходством с внутренним образом Софьи Николаевны.
Она стояла отдельно от всех, зайдя за прилавок, в мужской меховой шапке и дубленке с вышивкой, вещи модной, но довольно-таки бесформенной. Она сразу показалась ему несколько странной. Он видел ее светлый, тонкий профиль, и у нее был вид новичка у книжной полки. Между тем она выглядела ничуть не растерянной, а спокойно-медлительной, внимательной. Конечно, она заметила его взгляд и стала так поворачивать лицо, чтобы взглянуть на него. И в это время ее окликнули: «Женя, пора!»
Молодой человек тоже был под стать ей, тоже в дубленке и дорогой меховой шапке. Вот парочка! Никак принц и принцесса! Так подумал Кирилл с усмешкой над своим собственным восхищением, как вдруг узнал в незнакомке Женю Сережникову.
- Как поживает Семен Михайлович? - спросила Женя с улыбкой. - Все так же деловит и имеет успех у женщин?
Кирилл с удивлением посмотрел на Женю, а она не сразу заметила перемену в нем. Она продолжала невпопад расспрашивать его:
- Что? Трудно служить?
- Служить? Нет, я здоров и все перегрузки переношу даже с удовольствием. А как Софья Николаевна?
- Ничего. Жалуется на соседей, на хвори, а вообще она довольно бодрая у нас.
- Она живет все там же, на Суворовском? Одна?
- Да, - виновато ответила Женя.
- Я давно ее не видел, - заговорил Кирилл, оживившись. - А здесь, просматривая «Вопросы литературы», июньский номер, зачитался ее статьей. Удивительно она пишет.
- Да?
- А вы читали? - спросил он, впервые прямо взглянув на нее близко.
- Нет, - честно призналась Женя.
Они вышли к вершине холма. Наступал вечер. Солнце еще высоко, но уже не светит - виден только краснеющий диск сквозь синие облака. Именно синие. И все небо сияло светло-синими облаками.
- А мой отец умер... шесть лет назад, - сказал Кирилл.
- Как! Он ведь был еще не стар?
- Старое ранение.
- А я и не знала, Кирилл!
У Жени на глаза навернулись слезы. Она не замечала их, глядя не мигая на Кирилла. Ее глаза, полные слез до краев, изумили его - не состраданием к нему, к его отцу, а красотой, в них словно отразилось сияние светло-синего неба.
Кирилл возвращался к себе в часть, удивленный и взволнованный, точно купил редкую, прекрасную книгу. Он нет-нет да и вспоминал Женю, в сущности, часть лица - лоб, глаза и нос, - и ее спутника. Впечатление какой-то чистоты и первозданности снова оказывало возвышающее и очищающее действие на душу, смущенную необычной обстановкой его нынешнего существования.
«Кто они? - спрашивал себя Кирилл в ночи, далеко в лесах. - Лучшие из лучших, высшие существа, какими быть им дано столь щедрой к ним судьбой и природой? Или всего лишь удачные образцы современной моды?»
Как бы там ни было, он был явно влюблен, и все тяготы службы сделались для него легки до смешного. И что его влюбленность запрятана в эти леса, точно он в пионерском лагере, ему тоже нравилось. И было ясно, что это его чувство идет из детства и обращено в детство. Не стоит, пожалуй, и искать с нею встреч, думал он.
- Кирилл! - сказала Женя, прощаясь и показывая сверху на дом у дороги, в котором она жила. - Будет возможность - заходите, пока я здесь.

                   II
Зачем она его позвала, Женя сама не знала. Что, если он зачастит к ней? Необычность положения каждого из них, видимо, возбуждала в ней сочувствие к нему. И все же она не без опаски поджидала его появления. Уезжая в город или возвращаясь одна со станции, Женя невольно оглядывалась вокруг, точно где-то за деревьями ее поджидает Кирилл. И вот однажды под окном замолк шум подъехавшего мотоцикла, и раздался радостный возглас Андрея. Кого это он там встретил? Кирилла.
Поднимаясь по лестнице, они переговаривались непринужденно, по-приятельски, хотя не виделись много лет. Женя не очень обрадовалась им. Кое-как усадив их в своей маленькой комнатке, она продолжала проверять тетради. Впрочем, она разговаривала с ними и приглядывалась к Кириллу. С нею он держался внимательно и сдержанно, а с Андреем - добродушно и весело, то есть так же, как Андрей. Удивился, почему Андрей не учится.
- А, порох давно вышел! - сказал Андрей, громко смеясь. - Видишь ли, мне показалось мало быть киноинженером, как Алексей, захотел стать кинорежиссером. Мальчишество и только!
Теперь он работал водителем троллейбуса, спокойно и деловито.
- Что-то не верится, - возразил Кирилл. - С виду ты человек положительный...
- Да, - отвечал Андрей, - мне тоже так кажется. И не только с виду. В основании моего характера есть положительность... а чего-то и нет!
- Ну, это чувство и мне хорошо знакомо, - улыбнулся Кирилл. - Вообще надо признать, - заговорил он с видом человека, занятого переосмыслением своей жизни, - дети у нас не получают определенного воспитания, освященного традициями, а все подвержено каким-то временным влияниям и веяниям... Можно подумать, что еще со времен Льва Толстого у нас все перевернулось и только теперь что-то начинает укладываться и устанавливаться...
Андрей порывался встать, Женя остановила его. А Кирилл продолжал уже добродушно, с легкой, почти неуловимой насмешкой:
- По-настоящему, нас только кормили. И в школе, и дома. И хорошо кормили, не правда ли? Нет, нет, я не жалуюсь, в этой свободе и воле нашего детства было много хорошего. Я помню наши экскурсии в Казанский собор, в Эрмитаж, где мы так же мало и невнимательно слушали, как в школе, занятые какими-то своими отношениями, и пусть картины Ватто или Пикассо я открыл лишь позже, в нашей непослушной, нетерпеливой, самоуверенной, дурашливой стайке девчонок и мальчишек шла своя таинственная жизнь, как где-нибудь там, где бобры устраивают свои плотины...
- Бобры? - засмеялась Женя.
- Мне пора! - вскочил на ноги Андрей, и через пять минут его мотоцикл взвился с грохотом и унесся в сторону Ленинграда.

Неожиданно оставшись наедине с Кириллом, Женя немножко смутилась, а он, кажется, уже освоился и посматривал на нее с улыбкой, чуть свысока.
- Вы живете по-прежнему на Васильевском острове? - спросил он.
- Да. Но откуда вы знаете?
- Как не знать! - усмехнулся он. - Я однажды специально поднимался на Кировский мост, чтобы сверху поглядеть на Васильевский остров...
- Что? - не поняла Женя. - Что вы хотите сказать?
- Это была, пожалуй, моя первая большая прогулка по городу, - заговорил Кирилл с видом воспоминания. - Получилось это само собой. Как только прозвенел звонок, я выбежал на улицу со смутным предчувствием чего-то необычного. Шел снег еще с утра, слегка морозило, и солнце сияло поверх Михайловского замка и уходило как бы назад, с запада на восток, по мере того как я продвигался вперед по мосту Пестеля со старинными фонарями и двуглавыми золочеными орлами. История царей и история декабристов, поэтов, революционеров так переплелись в мире, что я долго еще путал поэтические создания и действительные исторические события, ибо мир настоящего - жизнь моя в семье, школа - был пронизан, как город, синим небом, волнующими событиями прошлого... Я держусь того убеждения, что существует высший мир, как небо, как звезды, мир добра, мир поэзии... К этому миру мы всего ближе в детстве, - добавил он и продолжал: - Я вышел на Марсово поле, и вдруг стало далеко до города, до Кировского моста, который словно уходил в небо... Снег лежал, легкий, пушистый, разлетающийся, как пух, от малейшего движения воздуха, - что-то светлое и нежно-живое, будто это цветы расцвели, вроде ландышей... Я ушел далеко, поднялся на Кировский мост и увидел, точно впервые, Васильевский остров вдали... Что-то особенное мне померещилось, и я догадывался: там живет Женя Сережникова.
- Что? Когда это? - Женя вертела в руках ручку. Она уже не пыталась работать.
- Давным-давно это было, - продолжал Кирилл. - Она мне даже не очень нравилась, и виделись мы редко, иногда, по праздникам. Она жила недалеко, пока не уехала на Васильевский остров. Но я постоянно слышал о ней, как и она, возможно, обо мне, потому что семьи наши одно время были дружны. А по-настоящему Женя вошла в мою жизнь с того лета, когда я гостил у тети на даче в Юкках.
- В Юкках? Мы там только одно лето жили. Сколько же мне было? - сказала Женя, уже не удивляясь, что Кирилл говорил о ней в третьем лице.
- Маленькая Женя жила для меня самой таинственной жизнью, - Кирилл словно не обращал внимания на Женю нынешнюю, - уже потому, что я, находясь с нею под одной крышей, далеко не каждый день видел ее: то она поднималась очень рано, то спала до полудня, иной раз Женя уезжала в город, а я, не зная о том, ходил вокруг дома, спешил на обед с мыслью увидеть ее, а Жени нигде не было. И все же она была. Это я знал, словно видел, как она спряталась за шторой, за деревом, поспешно прошла по тропинке к озеру... И когда я меньше всего ожидал увидеть ее, Женя появлялась передо мной, словно всегда знала, где меня найти, в пустующей мансарде, где я любил читать, свесив ноги в открытое окно. Внизу блестело озеро, неширокое и длинное, похожее на реку, с топкими берегами, заросшими осокой и камышами... Это было дикое озеро, а купались все на соседнем, похожем, на большой искусственный пруд...
- Это я помню! - согласилась Женя.
- Я ничего и не выдумываю, - заметил Кирилл. - Или Женя выходила к этому дикому озеру, где я удил рыбу либо просто гулял, - узкая тропинка вдоль озера, местами топкая, с выступающими из-под земли корнями кустов и деревьев, и вода у самых ног, ракушки, мальки, длинные травы в воде - все привлекало внимание и вместе с тем пугало, и такое же чувство детского страха и любопытства я испытывал при чтении, особенно фантастики или интересных статей в журналах о тайнах Вселенной или микромира. Оттого, может быть, проводил я целые часы на озере, что оно заменяло мне чтение. Иногда я уходил далеко от дома, воображая себя альпинистом где-нибудь на Кавказе, взбирался по крутому склону невысокого холма. С каким торжеством я падал, если случалось падать, зато вершина была невелика и далей особых не открывала, и пока я отдыхал, сидя на лишайнике старого валуна, среди редких на каменистом холме берез, вдруг появлялась Женя. «Привет!» - восклицала она и тоже садилась на камень, хотя Софья Николаевна все лето ей повторяла: «Сидеть на камне нельзя! Особенно девочкам нельзя». Женя послушно вскакивала, но, точно еще не сознавая, что она девочка, все-таки садилась на камень.

Женя нынешняя улыбнулась. Она никак не могла понять: это объяснение в любви или просто случайное воспоминание детства?
- Да, нечто особенное для меня было в ней, и Женя, казалось, это знала. Но держалась со мной спокойно и молчаливо. После лета, почти всю зиму, я часто вспоминал о ней и время от времени испытывал настоятельную потребность увидеть ее... Но, кажется, именно в ту зиму вы перехали. И вот я остановился на Кировском мосту, догадавшись, что там, на Васильевском острове, как в старинном городе за морем, живет Женя Сережникова.
Кирилл замолчал.
- А вас опасно слушать, - сказала Женя. - Вы мне почти доказали то, чего не было вовсе: будто бы вы были влюблены в маленькую Женю, как и она - в вас.
- Почти? - улыбнулся Кирилл, но, не желая ловить ее на слове, отступил. - Впрочем, в кого мы не были влюблены в детстве - хоть на час, хоть на одну минуту! Правда, такая минута иной раз запоминается на всю жизнь. Я заговорил вас. Мне пора.
Тут Женя решила сказать ему, что она выходит замуж.
- Как он вам? - спросила она.
- Кто? Андрей?
- Алексей Мелин.
- В книжном магазине, по первому впечатлению, я вас принял за принца и принцессу, - сказал Кирилл, собираясь уходить.
- Как? За принца и принцессу?
- Не обольщайтесь, - остановил он ее с веселой усмешкой, - это хорошо, но не ахти еще что.
- Что, это может быть и плохо?
- Это всего лишь счастливое обещание юности. Ваш брат тоже обещал. Только в сказках принцы и принцессы оказывались на высоте своего положения.
- В высшем мире?
- Да!
- Так я и не поняла, хорош Алексей Мелин или нет, на ваш взгляд, Кирилл? - переспросила Женя, на чем-то настаивая.
- Хорош, хорош! Сами знаете. Ведь он ваш жених? Или возлюбленный? Или друг, как нынче модно говорить?
- Жених! - Женя смутилась. - Вы когда ко мне зайдете, Кирилл?
- Не знаю. Вряд ли, ведь вы скоро вернетесь в город.
- А вы?
- Осенью.
Жене стало грустно за него. Но как она может ему помочь? Он ушел.
Перед сном Женя вышла на улицу немножко пройтись. Тающий снег к ночи совсем не смерз, и веяло теплым весенним воздухом над темной землей.
Женя подняла голову: почти полная луна сияла в синем небе сквозь легкие белые облака, словно там, в вышине, продолжался день.

Весна и эта близость к природе, как никогда, радовала Женю. Между тем ей становилось все труднее: и к урокам готовилась долго, теряя много времени и усилий впустую, а уроки давала с таким мучительным напряжением сил, что в душу закрадывались сомнения - не ошиблась ли она в выборе призвания?
С наступлением теплых майских дней в низине у склона холма, по которому росли высокие столетние деревья, а выше - сосны, расцвела ветреница. Женя спускалась в эту низину, где почему-то вповалку и на весу лежали сорванные с корнем деревья, и тут же свежий лужок, вокруг него-то и проросла ветреница с первыми распустившимися лепестками. В склянке с водой она совсем расцветала и стояла почти всю неделю, и пахло свежей зеленью.
Практика шла  к концу, и Женя неплохо, очевидно совсем неплохо, справилась, потому что и завуч, и директор школы, и коллеги в один голос и поздравляли ее и уговаривали остаться у них в школе.
Последние две недели Женя была уже настолько свободна, что почти каждый день уезжала в город. С Алешей они подали заявление во Дворец бракосочетания. Наконец Андрей приехал за сестрою на машине. Пока Женя уходила в школу попрощаться со всеми, он деловито погрузил ее вещи и почему-то вспомнил о Кирилле.
- А он знает?
- О чем?
Андрей показал движением руки: мол, она уезжает, ее уже здесь нет.
- Я не видела его больше с тех пор, как он был здесь с тобой, - сказала Женя с беззаботным видом. Но Андрей удивился.
- Солдата, - сказал он, - тянет на огонек.
Женя, конечно, помнила о Кирилле и даже невольно ждала его. Затем успешное завершение педпрактики и предстоящее замужество ее отвлекли. На вершине холма Женя велела брату остановить машину.
Лес в одну сторону редел, а за далекими березовыми рощами проглядывали поля, и если хорошенько присмотреться, как видение, как мираж вдали сиял белый стройный город с телевышкой, выступающей почти до основания. А вокруг на сотни верст леса, перелески, болота под светло-синим небом, с облаками такого цвета и тона, как на полотнах великих русских художников. А может быть, это просто утро, раннее, весеннее утро, когда в безлистном еще лесу даже хвоя елей и сосен на солнце так свежа, точно это множество тончайших распускающихся листьев, а березы тут же белеют молочно-свежей корой, с мелкими прозрачными листочками, отдающими милой беспечностью детей.
Все это запомнилось Жене как нечто, что Кирилл называет высшим миром. Не слышно ни самолетов, ни артиллерийской стрельбы. Тишина, словно с весною война кончилась.
- Андрей, - спросила Женя, садясь в машину, - а возвращаться будем так же?
- Нет, мы можем поехать другим путем. А что?
- Поехали другим путем!

                    III
У Алеши была комната. Ее обменяли на однокомнатную квартиру, разумеется, с доплатой, которую внесли родители Жени. Так у молодых появилась своя квартирка в районе новой застройки Васильевского острова, где, кстати, открылось несколько школ, и там, в двух шагах от дома, Женя нашла себе работу. Если Алеша все лето провозился с устройством в новой квартире, то Жене пришлось принять участие в уборке, подготовке школы к открытию. И снова, как в деревне, полная нагрузка и классное руководство, и Женя закрутилась как белка в колесе.
Алеша и сам был очень занят, но в ночь, когда Женя устраивалась на кухне готовиться к урокам, он ворчал. Расстраивалась и Женя: ей казалось, что она ничего не успевает, а главное, ничего не понимает в физике. «Не выдумывай, пожалуйста!» - сердилась мама. А Женя уже жалела, что выбрала как-то бессознательно физику, а, скажем, не литературу, как Софья Николаевна. Теперь Женя нет-нет да и уезжала к тете, чтобы поговорить о своих делах и тем самым отвлечься. Однажды она позвонила из школы, и Софья Николаевна сказала:
- Ты знаешь, объявился Кирилл! Он был у меня и обещал зайти...
- Кирилл? - И Жене вспомнилась зима в деревне: вид с холма - точно всю Россию завьюженную, просыпающуюся по весне видишь. - Ну каким ты его нашла?
- Он молодец! Очень похож внешне на отца, а пошел по стопам своего дяди, прирожденного интеллигента во всем, что, впрочем, было общей метой того времени, как я сейчас понимаю... Его оставили в аспирантуре, и место за ним сохранили. Мне показалось, у него к тебе какое-то чувство.
«Ах зачем нам Кирилл?» - подумала Женя и все же в первый свободный день поехала к тете с мыслью о нем.
Выйдя из метро, Женя не стала втискиваться в троллейбус, а не спеша зашагала по улице Петра Лаврова, вернее, по аллее с желтеющей листвой. Когда она входила в Таврический сад, переданный детям и носивший теперь название Городской детский парк, стал накрапывать дождик. Во времена раннего детства Жени сад с вековыми дубами и кленами, с чистыми прудами и с густыми зарослями трав у глухих уголков имел весьма запущенный вид, то есть более естественный, как островок леса в городе, в чем и состояло его очарование. Сад и в ту пору принадлежал детям, разумеется, вкупе с бабушками и дедушками, даже если последние приходили сюда посидеть на солнышке одни. Так же была устроена площадка с песком для малышей, и был театр, открытый, летний, на сцене которого выступали дети по праздникам. Стоял скромный дощатый павильон у пруда с названием «Игротека». Еще стадион, где осенью и весной проводились уроки физкультуры, а зимой заливался каток, - веселый, чудный мир для ребят. Это все было и осталось, лишь выстроили коттедж из серебристо-серого плитняка в середине сада, где организовали различные кружки - стрелков, футболистов, шахматистов, фотолюбителей, юннатов, как гласят объявления с забавными рисунками при входе в парк.
Сад усиленно благоустраивался. Полузаросшие дорожки и тропинки вычищены, кусты подстрижены, а по газонам, как по лугу, пробегать уже нельзя, - словом, сад детства, большая, пленительная роща со множеством тропинок и прудов с лодочной станцией, упраздненной теперь, превратился в Городской детский парк, уголок природы с функциями воспитания. Но это произошло уже позже, когда Женя переехала на Васильевский остров, где, к сожалению, такого сада поблизости не было.
Сад теперь просматривался из конца в конец; можно подумать, вычищенный, он уменьшился вдвое. И Жене трудно представить, как здесь, в Таврическом саду, по словам Софьи Николаевны, до войны устраивались большие народные гулянья. Работал настоящий театр, цирк-шапито, был ресторан со множеством киосков, публика гуляла, каталась на лодках, играл духовой оркестр...
Одна эпоха сменила другую. Какая лучше - гадать нечего. Одни воспоминания у Софьи Николаевны, другие - у Жени, будут совсем иные у тех мальчиков и девочек, которых поспешно уводят домой мамы и бабушки, опасаясь дождя.
Женя под зонтиком неторопливо шла по аллее. Кажется, именно дождь, свежесть в воздухе под деревьями с мокрыми листьями, почти что сумерки и отдаленный шум города заставляли Женю вздрагивать, и она встряхивала головой, понимая, что это осень, и она несла, как зима, и весна, и лето, свои перемены в жизни, и Женя вдруг засмеялась, как в детстве. Пройдет ли вдруг дождь, как весело было закричать: «Дождь пошел! Дождик!» - и спрятаться под грибок. Повалит ли снег, как радостно ловить снежинки, которые тают, еще не коснувшись ладоней. Но вот ты в школьной форме и чувствуешь себя, как артистка на сцене, да ты и на сцене, потому что и парта твоя, и класс твой, и школьные коридоры и лестницы - это ведь сцена, где ты то с важным видом, то с веселым и забавным играешь роль школьницы, хорошей, примерной, пусть не всегда это и удается, и сколько глаз наблюдает за тобой с одобрением или с легким порицанием! А вот однажды ты, уже большая, катаешься на катке и замечаешь впервые, как на тебя обращают внимание взрослые мальчики. Как стыдно это и весело!
Женя шла вдоль пруда. Дождь кончился, стало заметно светлее. Как ни мал теперь сад, а здесь поселились утки. Серые, крупные, подвижные, сидя на воде, словно играючи перемещаются вдоль берега. Утки всеми своими повадками напоминали Жене детей. Ясность и простота живой жизни исходили от них.
Женя переходила второй мостик, когда в воде засияла синева - это в расходящихся тучах выглянуло чистое небо. Отступили сумерки, и снова заблистал день, и тут показалась Софья Николаевна, завершающая свой круг.
- А я, милая, давно тебя заметила, - сказала она. - Идешь, задумавшись так, словно ты забрела сюда во сне. Ты о чем это?
- Я? Ничего!
- Ну идем.
Как странно входить в дом, в котором прошло твое детство, в квартиру, где все не так и не то, и встречать лица людей, с которыми ничего общего не имеешь. Но не они здесь, а ты чужая. Только у Софьи Николаевны всё - как встарь, точно это музей-квартира вне времени, и под стать музею бросаются в глаза книги в шкафах с застекленными дверцами, картины и гравюры по стенам...
Не успели отпить чай, как в дверь позвонили три раза.
- Поди открой, - сказала Софья Николаевна без особой радости. - Я думаю, это он.
- Кирилл?
Это был он. В сером свитере и потертой кожаной куртке, словно бы с отцовского плеча, Кирилл оказался и большеголов, и ростом высок, и имел вид совсем не интеллигентный, а как бы простонародный, правда, с той, едва уловимой особенностью, что все-таки выдает интеллигента. «Кто такой?» - невольно хотелось у него спросить.
Встретились, как старые знакомые. А у Жени вообще был такой нрав: к каждому, кто проявлял к ней симпатию или должен был ее проявлять, по ее мнению, она относилась крайне доверчиво, что делало ее словоохотливой, даже излишне. Черта чисто детская. Кирилл слушал ее внимательно, лишь изредка качал головой, не соглашаясь, и Женя переводила дыхание, соображая, не сказала ли она глупость. Вроде нет.
- Скажите, - новая мысль увлекала ее, - вы так и не были женаты?
- Нет, - Кирилл рассмеялся с легким удивлением.
- Неужели вы не были влюблены ни разу, ну, достаточно серьезно... чтобы жениться?
Софья Николаевна покачала головой.
- Что же вы хотите знать? Мои романы? - лукаво улыбнулся Кирилл.
- А нельзя? - засмеялась Женя, явно кокетничая с ним, уж конечно, в шутку.
У Софьи Николаевны на стене висела одна из фотографий Жени.
- Надо Женю снять в профиль, - сказал Кирилл. - Профиль у нее чудный. Однажды я влюбился было в профиль, знаете, кого? Анны Петровны Керн на известном рисунке Пушкина.
- Я вижу, - сказала Женя, - вы все превращаете в мечту, даже профиль молодой женщины.
- Право, Женя у нас умница! - сказала Софья Николаевна.
- В мечту? Может быть, - отвечал Кирилл. - Но для меня мечта не есть недоступность, не просто игра фантазии. Это форма освоения действительности, особенно искусства и красоты.
- Хорошо, - сказала Софья Николаевна. - Женя, а ты что скажешь?
- Таковы, положим, поэты, а вы ведь избрали научную карьеру! - засмеялась Женя.
- Да, Кирилл?
Кирилл как-то уже совсем не обращал внимания на хозяйку и не отводил глаз от Жени. Она собралась домой, он последовал за нею, не совсем корректно и по отношению к Софье Николаевне.

Усадив Женю в троллейбус, Кирилл отправился домой пешком, чуткий к новизне мира и к красоте женщин более обыкновенного. Он несся сквозь вечернюю толпу, свободный и даже гордый духом. Открывая ему дверь, Женя вся засветилась нежным удивлением. Его же ошеломить было легко. Один мимолетный взгляд девушки, промелькнувшей в толпе, мог его смутить или обрадовать не на шутку. Но подобного рода соблазны - это ведь как цветущий луг, это краски жизни, ее лучший миг. Красота не имеет вне себя цели. Он уже встречал девушек, как-то нарочито легкомысленных внешне и целомудренных просто и естественно. Знал он и таких, для которых учеба и совместные занятия наукой служили, казалось, всего лишь поводом для уступчивости, стоило только пожелать ласки, что с ним случалось «в прежни годы». Но, не обойденный нежным вниманием молоденьких женщин, он тем не менее стал с годами как-то нерешителен и робок с ними: более внимателен и строг. Он так же, как прежде, влюблялся, но уже словно бы посмеивался над собой. Свое же постоянное, всеобъемлющее внимание к женщинам, как, впрочем, и к маленьким детям, как и к природе, не говоря об искусстве, он обозначал теперь как любовь к жизни, как любовь к красоте и пластике во всех ее проявлениях. И в этом его всеобъемлющем чувстве, в котором присутствовали, по сути, все люди на Земле, наравне с миром вымышленных героев мировой классики, все, начиная с матери и отца и кончая всеми, на ком останавливался его взор во время его прогулок, в этом чувстве любви, похожем на вдохновение, Женя Сережникова - как ни странно - занимала далеко не центральное место. Новая встреча - и он снова ходил влюбленный, а Женя словно разговаривала с ним, отвечая на его речи в поселке Н.
«И я вас хорошо помню с самого детства, - говорила она. - Я видела вас у тети, но не всякий раз показывалась, особенно с тех пор, как однажды я поила вас чаем. Помните? Вы позвонили, а мне следовало сказать, что никого нет дома. Но я хорошо узнала ваш голос и открыла дверь. Может быть, я одна соскучилась дома. Я пустила вас и предложила вам чаю. Мне кажется, кокетничала с вами напропалую. Не помните? Слава богу! Мы пили чай с бисквитным тортом. А потом я все спрашивала у вашего отца: как поживает Кирилл, как учится? И он шутил с тетей, что я неравнодушна к его сыну. Это хорошо. Он хороший парень. Я не отрицала, а начинала скакать на одной ноге, петь и вообще вести себя так, как будто еще и шуток не понимаю. Вот с каких пор у меня осталось хорошее чувство к вашему отцу. Но не к вам, к сожалению...»
Так Женя продолжала разговаривать с ним несколько дней кряду, чему бы она очень удивилась, если бы узнала о том. Но всякая греза тускнеет и улетучивается, тем более если ее не питать живым общением, и Кирилл, хорошо зная это, с грустной усмешкой над своими детскими фантазиями уже хотел расстаться с ними, как вдруг к ним позвонили и раздался знакомый голосок Жени, спрашивающий о нем. Открыв дверь из своей комнаты, Кирилл увидел Женю в плаще, столь хорошенькую и вместе с тем такую простую и весело-нежную в каждом движении и в улыбке, что кажется чудеснее сновидения и грез.
- Простите! - воскликнула она. - Я всего на минуту. Дела у меня никакого нет. Просто шла мимо и узнала ваш дом, вспомнила даже лестницу и квартиру вашу... Как-то с тетей я была у вас.
Кирилл предложил пойти на выставку в Летнем саду, в павильоне Росси.
На выставку не попали. Вышли к Неве.
- Как давно я так не гуляла! - говорила Женя.
Она расстегнула плащ и держалась как самое беззаботное существо на свете.
Кирилл остановился у Кировского моста и глядел на город над невским плесом, некогда безмерно огромным водным пространством для него, все равно как море. И не такой ли широкой и пустынной, с парусными кораблями, изображали Неву художники XVIII-XIX веков? Васильевский остров казался ему и теперь, как во времена детства, далеким, таинственным миром, как старинные города на гравюрах, где жизнь кипит, а вместе с тем - тишина, безмолвие и свет...
Женя посматривала то на город, то на Кирилла... Прохожие с любопытством оглядывались на них, принимая их за приезжих. Дул сильный ветер, на Неве вода поднялась, и Кириллу в сущности было очень хорошо и от вида Васильевского острова, и от близкого присутствия Жени. А она вспомнила его рассказ о первой его большой прогулке и спросила, что же было дальше.
- Дальше? Пять лет университета... И та новая встреча, и эта... Очевидно, я влюблен в вас и люблю!
Женя всего ожидала, но не так скоро и прямо.
- Постойте! - сказала она, касаясь его руки. - Я совсем недавно вышла замуж. И вообще мне... не до романов.
- Так я и думал! - вздохнул он чуть ли не с облегчением. - Прощайте!
- Нет, - возразила Женя, протягивая руку, - мы с вами наверняка еще увидимся, и не один раз, захотим того или нет.
- Зачем это? - Он вдруг обнял ее и поцеловал. - Прощай!
Он повернулся и неторопливо ушел в сторону.
Женя, покраснев, в странной досаде последовала далее вдоль Невы.
 



« | 1 | 2 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены