Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Свойства души. Повесть.

                                            Нард, алой и киннамон
                                            Благовонием богаты:
                                            Лишь повеет аквилон,
                                            И закаплют ароматы.
                                                               А. Пушкин

ГЛАВА  I

Митя с утра работал на верхнем огороде, полол картошку легкой и острой, как нож, тяпкой. Ручку, упруго-плотную палку, гладкую, как шелк, он приладил сам, наточил тяпку тоже сам, он умел и любил мастерить все, что угодно, но полоть огород всегда ленился, хотя из-за своей лени он больше уставал в душе, чем на самом деле.

Если не жара, если бы не комары и мошкара, неужели он стал бы лениться? Огород был у самого леса, мелкого леса, который лишь слегка прикрывал бесконечные болота, где, как предполагалось, днем и ночью выводились комары. Предполагалось также, что комары питаются росой, но зачем они пьют человеческую кровь, никто объяснить не мог.

Со стороны леса поле зарастало самой несносной травой - пыреем. Осот тоже давал себя знать. Среди невинных вьюнков, лебеды и повилики вырастал бодяк - крупные листья в шипах по краям, если дать ему волю, потом тяпкой не возьмешь, а рукой - колется. Поэтому надо было дважды пропалывать огород, прежде чем окучивать, и с тех пор, как старший брат Миша уехал учиться в Найхин, Митя делал теперь все один. Леня, младший его брат, помогал мало.

День был светлый, солнце тонуло в сизой синеве. Впрочем, Митя сегодня работал охотно, и поле ему казалось небольшим, и комаров как будто вовсе нет. У сада на пригорке сверкал свежий крест над могилой бабушки. Митя и не глядел на могилу, представить бабушку мертвой было странно и страшно. Нет, даже когда ее опускали в глубокую яму, светло-желтую от свежей песчаной глины, Митя чувствовал бабушку живой, она была тут же, среди тех, кто ее хоронил. Она возникала в этот светлый летний день, как тень, где-то здесь, за своей могилой, у сада, ее сада, она шла огородами, маленькая, в нанайском халате, с одобрением поглядывала на него, на Митю, как он трудится в поте лица, без устали, страшно ленивый для себя, но примерный для всех в своем селе.

Бабушка умерла в прошлом году. Он сидел за столом, когда вошла мама с задумчивым лицом и вдруг обняла его за голову. Митя не решился ответить на ее ласку. Хотя и бесконечно благодарный ей, он все же высвободился и спросил:
- Мама, что случилось?
- Разве ты не знаешь? - сказала она. - Бабушка умирает.
Он, конечно, знал, но до сих пор не думал об этом. До него все как-то поздно доходило. «Что-о?!» - наконец удивился он, произошла даже задержка дыхания, словно прекратился доступ света в его глаза, открытые шире, чем обычно.
- Да, умирает, - сказала мама. Она снова ушла в дом бабушки, серьезная, строгая. Митя видел в окно, как она пересекала маленький двор, высокая и худая, в длинной черной юбке и цветастой кофте. Он всегда замечал в ней эту особенную строгость, когда она бывала озабочена важными и торжественными событиями вроде свадьбы, рождения детей у кого-нибудь из родных или смерти.

Митя тоже вышел из дома. Он, пугаясь и стыдясь своего страха, прошел мимо дома бабушки и свернул направо, вниз по улице. Потом он снова повернул и пошел по дороге на конюшню.
Бабушка давно приготовилась умереть. Она все ждала из армии сына, того, который остался жив. Старший ее сын, первый председатель рыболовецкой артели в селе, погиб на фронте. Погиб и отец Мити. Погиб и дядя Мити Тима, младший брат отца. Погиб и сын Митиной тетки. Он не жалел и не плакал о них. Даже совсем маленький, он думал со страхом о силе их и мужестве. Была война, отец и дядя Тима - люди исключительные, не могли не погибнуть. Они, дети, на этом и выросли.

И вот она умирала. Митя шел мимо рощи, там росли высокие и тонкие деревья, стройные и красивые на фоне темно-синего неба. Весной всегда здесь скапливалась вода. Она зеленела, потом множество головастиков носилось в ней, пока летом вода не высыхала, и лягушки прятались под мостик и под изгороди, туда, где сохранялась влага и цвели яркие желтые цветы калужницы. А в самой роще опять было чисто и сухо, и пройти между стройными стволами высоких деревьев с широкими перистыми листьями было всегда удивительно. Мир, еще недавно такой странный, залитый водой, зеленеющий, полный головастиков и лягушек, мир страшный, теперь был светел и чист!

Митя стоял тогда у рощи, было начало мая, холодная вешняя вода едва начала зеленеть. Он остановился у рощи нерешительно, сознавая свою странную связь с нею.

На третий день после похорон бабушки Митя сидел за столом и смотрел, по своему обыкновению, как мама шьет на машинке.
- Почему, мама? - вдруг спросил он.
- Что «почему», сын? - подняла голову Дина, останавливая рукой машинку. Она глядела на Митю, но так, словно не замечала его.
- Ну, я спрашиваю о бабушке, почему она не любила нас?
- Что?
- Мама, ты же знаешь, она не любила нас. Почему?
Дина вздохнула и опустила руки на колени.
- И о чем ты думаешь? - сказала она.
- Мне кажется, мама, я не думаю, - отвечал Митя. - Я, мама, вижу... Даже если закроешь глаза - с закрытыми глазами видишь еще больше.
- Нехорошо это.

Митя смутился, но продолжал:
- Но что я могу поделать? Ведь все мы друг друга видим. Когда я один, например, в лесу, мне все равно кажется, что кто-то видит меня.
Они помолчали. Дина сказала:
- Сколько детей она вырастила. Где же ей всех любить?
- Но, мама, ты ведь ее дочь.
- Я была нехорошая дочь, а родителям, - вот ты сам потом, когда вырастешь, узнаешь, - нож в сердце нехорошие дети.
- Это я и теперь знаю.
- Ты у меня умница, - сказала она. Не делила я свое внимание и заботу между вами, но ты...
Она примокла.
- Что? - спросил Митя, обводя пальцем ромбы на клеенке.
Дина так и недосказала своей мысли, она словно забыла о Мите.
- Мама, ты не хотела учиться, что ли?
- Почему же? Нет. Я была уже взрослой девушкой, когда у нас организовали курсы ликбеза. Я с удовольствием училась, вообще я всему с удовольствием училась, вот и шить научилась, кажется, лучше всех. А школу открыли у нас потом, в тот год, когда ты родился.

- Ты убежала из дому, чтобы выйти замуж за папу?
- Не убегала я... Когда у нас организовали колхоз, я поехала со всеми на колхозное поле. Весело было... Там я увидела твоего отца. Он был, кажется, самый веселый, но не в том смысле как балагур, шутник какой, нет, он мало говорил... Он был очень сильный и смелый, поэтому, наверное, и веселый!
- И бабушке не понравилось, что вы полюбили друг друга!
- Видишь ли, он был беден, сирота, совсем голодранец. Это он потом стал человеком. А наша семья - недаром такой дом поставили! - считалась самой богатой, ну, в общем, лучшая семья в селе, так мы думали, и так на нас все смотрели.
- Дед был кулак?
- Как тебе сказать? Да и не были мы богаты, как можно подумать. У кого дом, как у русских, в доме китайский шкаф и столы, тот и считал себя богачом. А у кого были венские стулья - те уже и вовсе гордились. Смешно это теперь. Смешно это было и до войны, ведь как хорошо мы жили уже тогда! Как хорошо было!..

Мучительные интонации появились в ее голосе. Она плакала. Митя, опустив голову, сидел неподвижно, а где-то, может быть под полом, плакала его душа.
Он редко был веселым. А физически, несмотря на свой рост, был поразительно слаб. Хуже всего: Митя знал, что он робкий человек. Это его старший брат Миша во всем похож на отца, а он - нет.
Дина вытерла слезы и улыбнулась сыну. Митя ответил ей своей несмелой улыбкой. Богачи не богачи, они смотрели на отца как на голодранца. Потом-то уже никто не смотрел на него свысока. И как отлично они жили до войны! Все хорошо жили. Но война все перевернула, все пошло как будто вспять, и они снова начинали свою жизнь голодранцами. И бабушка, видимо, глядя на них, голодных и бедных, вспоминала главного голодранца - он увел ее дочь, посмел увести. Эти голодранцы - всегда нож в сердце для богачей.
Бабушка, конечно, помогала им. Когда пришлет рыбы, когда - мяса, как велит обычай, и, как велит обычай, мама, возвращая посуду, отдавала последний кусок хлеба, потому что нельзя, стыдно возвращать чужую посуду пустой, а кроме хлеба ничего не было.
Дина посмотрела на Митю со слабой улыбкой.
- Мама умерла, теперь мой черед, - сказала она, видимо, неожиданно для себя. Митя молчал. Мама заболела сразу после войны. За последний год она совсем ослабла.

Митя работал на верхнем огороде, думая о бабушке и о матери. Они всегда как будто ссорились, но в то же время постоянно нуждались друг в дружке. Он тогда спрашивал, почему бабушка не любила их. Может быть, он хотел понять отношение своей матери к ним, к ее детям? Иногда ему казалось, что мать, некогда переступившая волю своих родителей, вернулась в отчий дом, вернулась в душе, и на детей своих смотрела с некоторой неприязнью. Она заботилась о них. В доме всегда был уют. Но им все же не хватало тепла, ласки, нежности. Может быть, он у нее спрашивал: «Мама, почему ты не любила нас?» Нет, это жестоко, тут же подумал он, мама ведь сделала все, чтобы они встали на ноги. Всему виною, конечно, война.

Митя выпрямился и, вытирая пот с лица, бросил взгляд на село, белый плес реки и заливные луга, густо поросшие тростеполевицей. Он улыбался. Он благополучно и даже успешно кончил нынче начальную школу и собирался уехать осенью вслед за старшим братом Мишей в интернат в Найхине. Лето ему уже наскучило, он ждал осени. Он еще ни о чем не мечтал, как жить и учиться в Найхине. Миша приехал из Найхина таким красавцем. Он научился играть на гитаре, пропел новую песню для Мити и Лени, не хотел уже ничего делать по дому, спал, читал Фенимора Купера, по вечерам играл в волейбол и долго не приходил домой ночью. Однажды он, как будто под большим секретом, сказал Мите: «Вот послушай!» - и прочел с волнением в голосе:

Расстались мы с ней на рассвете
С загадкой движенья и глаз...
Есть что-то прекрасное в лете,
А с летом - прекрасное в нас.

Митя так и онемел.
- Хорошо? - спросил Миша, который время от времени делал какие-нибудь открытия и любил поделиться с Митей.
- Что? - спросил Митя. - Ты сочинил?
- Нет, - сказал Митя, - это Есенин.
Да, да, Митя был согласен - «есть что-то прекрасное в лете, а с летом - прекрасное в нас». И пока он ходил и повторял эти слова, Леня вовсю распевал новую песню: «На Волге широкой, на стрелке далекой гудками кого-то зовет пароход...»
Миша, одарив своих братьев новыми мыслями, снова уехал в Найхин - готовиться к олимпиаде. Он успел заронить в душу Мити еще и эпиграф к одной из глав романа Фенимора Купера «Зверобой».
- Послушай, как хорошо, - сказал Миша перед самым своим отъездом, словно прощаясь со всеми:

Ты покидаешь зеленый край,
Охотничий дом над водой...
В этот месяц июнь, в этот летний рай,
Дитя, расстаешься со мной.

Дина с утра сидела за шитьем. Потом она встала и убрала машинку. «Пора готовить обед, - проговорила она вслух, - но что бы сварить?» Она прошлась по дорожке с красным ободком и остановилась спиной к окну, опершись рукой о край стола, покрытого клеенкой, еще довоенной. И черная тарелка радио, и часы с механизмом в деревянном ящичке и с гирей, и занавески на окнах с ее вышивкой - все было из той давней поры, как будто не было войны.

Широкая кровать красного дерева с нарядными подзорами стояла также у глухой стены, а над нею черное полотно аппликации с желтыми и розовыми изображениями дерева, оленя, гор - почти жанровая картина в стиле Гогена. Дина всегда была ревностной хозяйкой, чистюлей, наводившей порядок и уют в доме вдохновенно, как художник. Она и была в своем роде художник. Никто не умел, как она, рисовать фигуры животных, контуры гор и кроны деревьев для цветных аппликаций из лоскутков. Собирать эти лоскутки - тоже нужно иметь терпение и надежду. Она умела, как никто, срисовывать и вырезать те удивительные линии и спирали, которые составляют нанайский орнамент, один из самых чистых, как музыка, видов искусства. Это тончайшее искусство сохраняли из века в век именно женщины - мастерицы из мастериц - вроде Дины. И швейная машинка привлекла ее внимание больше, чем книга. Правда, перед войной она и муж ее Саня уже понимали, что им чего-то не хватает...

Саня приходил домой после полудня пообедать и переждать жару. В ожидании обеда он лежал на кровати, закинув ногу на ногу, руки на затылке, порядок и строй подушек нарушен, чем была недовольна Дина, а он любил отдыхать именно так - в прохладе чисто вымытого пола, мягкого сумрака плотно задернутых белоснежных занавесок на окнах, покачивая люльку, подвешенную на крюк в бревне, на одной из поперечных балок, поддерживающих дощатый потолок. Бревна и доски обтесаны и пригнаны так, что посмотреть приятно, все сделано добротно и красиво.

Меньшой спал мирно под светлым пологом из марли от мух и комаров, которые нет-нет и залетали в дом, поднимали жужжанье, совсем как Дина, когда муж ложился на кровать. Саня не просто мял постель средь бела дня, он нарушал ее миропорядок. Она успевала все: занималась домом, выращивала редиску, лук, огурцы, фасоль, кукурузу, помидоры и капусту. Но за картошкой, которую они сажали вместе на участке у леса, должен был следить Саня, а он, на ее взгляд, всегда так запускал верхний огород, что ей было стыдно людей. И Дина в самый разгар работ на колхозном поле, где Саня особенно умел отличаться (он, бригадир, пропалывал шутя столько же, сколько вся его бригада), выговаривала ему за их крохотный участок у леса. И всегда оказывалось так, что он вставал с кровати и выходил из дома, хватал тяпку с крыши кухни, пристроенной к дому, и уходил, вызывая новый взрыв недовольства жены:
- Да куда ты? Обедать садись!
- У тебя готово? - спрашивал он, смеясь. Дина, задетая за живое, кричала:
- Ну, сейчас будет готово!

Он смеялся и уходил, а через полчаса снова лежал на кровати в ожидании обеда. Между тем Дина - она не ждала его так быстро и не заметила его возвращения - стоит у печки-времянки под навесом и высматривает мужа поверх амбара и через огороды матери. Обедать пора - а он где? Она зовет его - куда там, не придет ведь, пока не кончит. Она сердится и кличет детей.
- Миша! Митя!
Куда они пропали? Обед готов, а никого нет, это опять грубое нарушение ее миропорядка, это обидно. Наконец Дина идет по тропинке мимо огородов матери к лесу, а Сани и след простыл. Прополотая трава сникла и сохла на горячем солнце, крупные и широкие ростки картофеля важно поглядывали на нее. Что он, смеется над нею, что ли, когда успел?

Она молча, тихо и ласково подает ему тарелку супа. Прибегают дети.
- Не опоздали, - смеясь, утешает их отец.
- Руки мыть, - велит мать.
И Леня проснулся. Вот и все ее мужчины в сборе. Она подает им еду, а сама садится кормить грудью меньшого.
Саня ест и весело поглядывает на мальчиков, на нее, свою жену. Он ест и вдруг задумывается...
- Что такое? - спрашивает Дина. Она тоже прислушивается к радио. Война в Африке. Война в Западной Европе. Война в Атлантике. Раньше Саня никогда особенно не вслушивался в радио. Изменила все, может быть, последняя встреча с младшим братом, который приехал из армии на побывку, приехал словно из дальних стран, встревожил их какими-то мечтами, новыми песнями и мыслями о войне. Мир словно раздвинулся...

Саня заметил, что и жена стала задумываться о чем-то, слушать радио и даже пыталась читать книги, она читала вслух как будто для детей, но и сама себя с изумлением слушала, слушал ее и Саня, смущаясь своей заинтересованности, сам-то он едва умел читать. Иногда он думал: надо бы поехать учиться. Несмотря на свой кипучий характер, он частенько нежил себя грезами, и работать-то лучше всех он умел, наверно, потому, что, задумываясь, он уже машинально махал косой, тяпкой или веслами, - и всегда так: все устали, а у него свежие силы. Кажется, все, выдохся, а стоит задуматься, как опять обрел всю свою силу. У него было всегда наготове то, что называется вторым дыханием. Бурная деятельность, которую он развил с основанием колхоза, строительством школы, клуба, своего дома, заняла его, по вечерам, уже семейный человек, он продолжал играть в футбол, но вот теперь уже почти ничего нового в Новой Жизни он не видел, ему казалось, что нанайцы от века живут такой жизнью, какая установилась за каких-нибудь десять лет его юности. Что еще?

Саня стоял во дворе дома и следил с улыбкой за Митей. Он учил его стрелять из рогатки, но у Мити ничего не получалось. Был летний вечер. Мите пять лет. Отца он не помнил, кроме этого дня, когда высокий и стройный отец опускался на колени, чтобы что-то сказать ему, показать, как держать рогатку, и Митя, смущенный его вниманием, был полон нежности и как будто тоски, - очевидно, была ранняя весна, ибо мода на рогатки бывает лишь по весне, потом удочки и прочее. Кусок темно-синего неба, отец, внимательный и тоже как будто смущенный, вольный, высокий и сильный, как никто.

- Дина дома? - спросил женский голос.
Дочка пекаря прошла мимо. Пекарь, его жена, высокая и полная Ольга Федоровна, и Надя - единственные русские в селе. Приехали они недавно, приехали с одним небольшим чемоданом, перевязанным веревкой, и с мешком, в котором звенела посуда. Они были бедны, так бедны, словно шли пешком через всю Россию, и бедность их поначалу никому в селе не понравилась. Перекрыли они заново покинутую мазанку, изнутри и снаружи стены обмазали белой глиной, и мазанка приобрела светлый вид. Скоро и хозяева повеселели, весной развели огород вокруг избы, хорошо ухоженный, и хлеб пекли тоже хороший, и пекарь и его жена успели подружиться с соседями, только девочка всегда в стареньком и коротком платьице, длинноногая, простоволосая, с неподвижным взглядом огромных глаз словно боялась ребятишек, которые и сторонились ее, и смеялись над нею, не понимая, какое же странное впечатление они в свою очередь производили на нее.

Саня сам рос беспризорным подростком, и смех мальчишек над девочкой ему не понравился. Надя уходила от преследований дикой ватаги с некоторой осторожностью, которая объяснялась, может быть, даже не желанием сохранить достоинство, а только необходимостью совладать со своими ногами и руками, крупными, как у жеребенка. Оглядываясь, она никогда не отвечала на крики, она даже вообще не заговаривала, и скоро ребятишки решили, что она глухонемая.
Ей бы в школу ходить, а она дома сидит. Но вот однажды он услышал ее голос... Была весна, снег таял всюду - на земле и на льду реки, дул неровный ветер, такой холодный при ярком свете дня, но за домом, на завалинке, не было ветра, светило солнце, и сидеть, прислонясь спиной к горячей стене, было хорошо. Надя сидела и звонким, чистым, русским голосом разговаривала с кошкой, быстро обрусевшей. Эта кошка сделалась похожа на Ольгу Федоровну. Саня увидел тогда Надю поверх изгороди. Лицо ее было чисто и юно, платье на ней было новенькое, сшитое Диной. Он остановился перед нею, и Надя встала, выпустив из рук кошку.
- Почему ты не учишься? - спросил он.
Она взглянула на него без испуга, без смущения, просто и по-детски ясно. И стало странно ему: безмятежная слабость растений, одичалая прелесть животных, свежесть незнакомой красоты - все было в ней, словно она сейчас появилась, сейчас обрела формы и силы, и чудом, завершающим ее чудесное появление здесь, прозвучала ее речь. Она заговорила! Сказала, что у нее пропал год, потому что в селе лишь начальная школа, но на будущий год она обязательно поедет учиться.

Она училась в Найхине, а летом жила у родителей, большая, уже почти взрослая. Саня заметил, что брат его Тима не равнодушен к Наде. Он до армии работал мотористом на колхозном катере, а Надя нередко возвращалась домой по реке, и тогда Тима не выходил из машинного отделения. Теперь, когда она повзрослела, уже никто из ребят не думал смеяться над нею, при ней замолкали даже подвыпившие парни. А Дина задумала немыслимое дело: женить Тиму на Наде. «Какая невеста!» - с восторгом говорила она. «Она еще совсем девчонка», - возражал Саня, смеясь над фантазиями жены. Тима ее слушал. Ее слушала и Надя, спокойно, серьезно, задумчиво.
«А скоро он отслужит армию?» - как-то спросила она.
Предполагалось, через год, но через год... началась война.

В ту весну и почти целое лето горела тайга. Горела где-то далеко, может быть, в Маньчжурии или в Сибири. Ходили тревожные слухи о каких-то парашютистах-диверсантах. Днем не видно ни дыма, ни огня, только солнце гасло в дымчатом мареве, хотя небо казалось чистым и голубым, как всегда. Но по ночам село было будто окружено неистовым пожаром, светлые и красные языки пламени поднимались к небу. Сильно пахло дымом, даже комары и мошкара исчезли, что радовало детей, летом от зноя и мошкары нигде не укрыться. Ходили ребятишки с дымокурами, сделанными из жестяных банок. Банкой размахивали, чтобы распространять вокруг себя дым и в то же время поддерживать слабый огонь свежим притоком воздуха через множество мелких отверстий, пробитых гвоздем. Правда, не у всех были такие жестянки, хорош как дымокур и березовый трутовик, сухой, он горит без огня, только дымит. У Миши была банка, а у Мити, сонного от жары, горел трутовик, и он, закрывая глаза, водил вокруг лица дымокуром, рискуя спалить себе ресницы. Митя обожал своего старшего брата и вечно увязывался за ним, куда бы тот ни пошел. Мише было семь лет, а семилетний мальчик в нанайском селе - это вполне самостоятельный человек! Он уже ходил один или с приятелями в лес по ягоды, за орехами, ездил удить рыбу. Митя еще ничего этого не мог, не умел - и годами он младше, да и робкий, неловкий какой-то. Миша безжалостно высмеивал его, гнал от себя. Тот плакал, но, успокоившись, тотчас забывал обиды и шел искать старшего брата. Он находил его далеко от дома, у рыбацкого склада, на груде сетей, в обществе мальчишек старше его самого; Митя радостно улыбался, и Мишка прощал брата, правда несколько свысока, говорил: «Увязался...»

В тот день у Мишки были какие-то очень секретные дела, и Митя, конечно, мешал ему.
- Митя, иди домой, - велел он, большеголовый, круглощекий, в синей матроске. Митя тоже ходил в матроске.
- А ты куда? Я с тобой.
- Тебе нельзя!
- Я буду там, около, - говорил Митя.
Мишка затосковал. Река сияла голая, словно сама в себе купалась. В это время они услышали тревожный голос матери. Она искала их, звала.
- Ну вот! - рассердился Миша на брата.
Митя вышел на дорогу, он уловил тревогу в голосе матери и забеспокоился.
- Идем, - сказал он Мишке, - не слышишь, мама зовет.
- Иди! - зашипел на него Мишка, явно желая улизнуть один.

Дина стояла на дороге у столба радиолинии, беспокойно оглядываясь по сторонам. Куда все подевались? Поселок словно вымер. Полеводы на поле за селом, рыбаки на реке, а из тех, кто сидит в эту пору дома - старики да дети, - мало кто понимал русскую речь, если и слушал радио. Дина мыла полы, когда вдруг обратила внимание на необыкновенную строгость и печаль сообщения из Москвы.
- Миша, беги к отцу, - сказала она быстро, - скажи: Германия... напала на нас вероломно, - для большей убедительности она повторила слово в слово услышанное по радио, - вероломно напала на Советский Союз.
- Что, мама, война? - оживился Миша.
Дина взяла за руку Митю, он испуганно смотрел на встревоженную мать.
- Да, дитя, война, - сказала она и вздохнула. Может быть, в жизни своей она первый раз вздохнула так печально. Она это заметила, засмеялась и снова вздохнула, словно предчувствуя все беды и несчастия, какие выпадут и на ее долю.

- Ура! - закричал Миша и побежал, размахивая дымокуром, вниз по дороге, за село, в поле.
- Война, мама? - спросил Митя.
- Да, дитя, война, - повторила Дина. Митя не закричал «ура», он робко улыбнулся матери, и она, прижимая его к себе, к своим ногам, поцеловала волосы сына. В это время кто-то громко заплакал. И Митя и мама сразу догадались, кто это: Леня. Ему было год с небольшим, во дворе он вечно бегал и ловил цыплят, он хватал цыпленка так крепко, что тот, бедный, задыхался и скоро замирал. Курица, защищаясь, видно, клюнула Леню в руку, потому он и заплакал.

Миша выбежал на поле с радостным криком: «Война! Война, папа! Германия напала на нас, мама сказала!»
Высокий и худощавый мужчина в белой рубашке, смеясь, смотрел на Мишку, и все, мужчины и женщины вокруг него, тоже с улыбкой смотрели то на мальчика, то на его отца, пока до них не дошел смысл воинственных криков о войне.
Война! Саня вскинул тяпку и взял ее в обе руки, как винтовку. Поле занимало узкое пространство вдоль реки, оно возвышалось над лугами, островами, протоками Амура; до синих гор на горизонте все дышало летом и миром, но там, в России, уже шла война. Первая мысль у Сани была тоже радостная, как и у сына. Война - это значит и он уходит на фронт. Не то чтоб он жаждал войны, нет, он жаждал большого дела.

Дина снова одна выслушала сообщение, не выдержала и сама побежала в поле. Полеводы возвращались с тяпками через плечо, впереди всех быстро шагал муж. Саня шел, озабоченно срывая одной рукой листья; наступал вечер, длинные тени замелькали на лугу. Дина остановилась, устыдившись своего смятения, и тут она невольно улыбнулась, она вспомнила, что здесь, на лугу за селом, на лугу, густо поросшем шиповником и леспедецей, редко изрезанном узкими тропинками, они - она и Саня - встречались молодыми.
- Постой, - сказала она ему, уводя в сторону, к берегу реки с узкой полоской песка у самой воды, поросшей осокой и тростником. Заметив ее волнение и испуг, Саня сказал, смеясь:
- Ты чего испугалась?
- Испугалась? - переспросила она. Губы у нее пересохли, она провела языком по губам, это не помогло. - Тебе надо будет... Я одна с детьми останусь. Тебя я знаю, ты и там захочешь быть во всем первым...
- Ничего, - сказал он, соглашаясь с нею, - у меня будут расти три сына.
- Да, три сына...
Она видела, что он уже далек в мыслях от нее и от детей, которых он, может быть, представил уже взрослыми - какими они будут без него. И показалось ей, что жизнь ее прошла.



« | 1 | 2 | 3 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены